Сквозь времена

Тимур       Всё-таки я на несколько часиков умудрился закемарить в тени широкого дуба. Лучи поднимающегося солнца неприятно били в глаза, я рывком поднялся с земли и отряхнулся.       Было ещё совсем рано, поэтому я тихо вернулся в дом. Оставил винтовку ближайшего угла, достал из рюкзака бутылку пива, открыл, отпил и…       — Накидаться решил с самого утра?       Мне в спину прилетел хлопок, а затем передо мной материализовался довольный Даниил.       — Чё? — Сперва не понял я.       — Сигареты мои верни, говорю! — Он требовательно протянул мне руку. Я послушно вернул ему пачку, со словами:       — Дерьмо твои сигареты.       — Да пиво твоё такое же. — В тон ответил мне товарищ.       Со второго этажа спустилась светящаяся от счастья Моника, махнула мне приветливо рукой и скрылась в уборной. Я перевёл взгляд на своего довольного товарища, затем сложил в голове два и два и вынес свой вердикт:       — Ага, вижу, ты всё-таки не поленился уделить ей свои фирменные пять минут.       Получив свой заслуженный неслабый щелбан в лоб, я заржал и полез в холодильник…       — Да иди ты. Не было ничего. — Посерел друган, затягиваясь и сверля меня взглядом.       — Ага, не поднялся — Я разразился хохотом, отчего получил уже хоро-оший тычок в живот.       — Слушай сюда. Я ее серьезно пальцем не тронул. И после того, как по твоим словам она меня «засосала» в машине, я ее и поцеловать не мог. Понял?!       Я глянул как-то удивленно-презрительно, но ответил:       — Кха-кха! Понял, не кипятись ты.       — Вот и славно. — Товарищ выдавил улыбку и, бросив в стену окурок, побрел наверх…       А у меня, когда тот скрылся из виду как-то впервые по-обидному и предательски кольнуло сердце. Те два плюс два перерастали в гораздо более сложное химическое уравнение, и вся химия была как раз между товарищем и Моникой. Даня менялся. Нет, сейчас, когда мир полетел к чертям собачьим, он оставался бойцом таким, каким я привык его видеть. Человеком холодного расчета, хорошо умеющего читать людей, в целом сообразительным парнем. Там он нигде и никогда не позволял себе влюбляться и вступать в отношения. Какой к черту смысл оставлять очередную зарубку на сердце, если через полгода-год жизнь опять закинет тебя в другую задницу без шанса на возвращение? А зарубка-то останется, она ведь словно те, что оставляют на березах в период хода сока. Она саднит, сочится и из нее понемногу вытекает не то кровь, не то жизненный сок, отчего как-то сама по себе растворяется мотивация как делать что-то, так и просто жить. И когда года скитаний перемахнули за одиннадцать, с нами случилось что-то похожее.       Там, на Дальхани, в самой заднице Афганистана, на одинокой заставе перед дорогой на Ташкурган мы достигли дна. Рота и так была позором 122 МСП, отчего про нее старались условно забыть, мельком упоминали в отчетах о стабильной ситуации, а меж тем, мы, солдаты, были похожи на аборигенов. В этом краю, где пролегала одна из самых важных дорог для снабжения войск, моджахеды считали своим долгом помешать проклятым шурави в их целях, а мы, в свою очередь, мешали моджахедам. И как атаковали разведроты «бабаев», так и «бабаи» нападали на нашу заставу. И в таком ритме безостановочной войны, когда из долину, куда каждую ночь садят очередями из пулеметов и БМП могут прийти духи, немудрено было, что у Даньки в конце концов протек чердак. Даже то жалкое подобие его офицерской службы отошло куда-то на второй план, и старлей, в целом перестав отличаться от остальных бойцов, просто пытался пережить все это, дотянуть до гребаной замены. Я осознавал, что даже если мы доживем, то после, в Союзе поехавших кукухой офицер будет никому не нужен, после развала на него попросту плюнут, и Даниэль, ведомый только тем, что единственным в его жизни осталась война, скорее всего, уйдет в Чечню, а с ним и я, просто чтобы не разделяться.       Но мы не пережили нападения на заставу, а после оттоптали уже американскую землю под эгидой школы Эриксона. Ритм жизни поменялся, сменился враг и сама война поменяла саму суть. Но люди все так-же остались дерьмом. Наглядным примером тому стала Дельта и ее отряд на лодке, потопленной взрывом самодельной бомбы. Вынести мозги Абелю было сущим удовольствием, да и взглянуть, как расстреливает товарищ Лилли не меньше. Что же стало? Почему мы очутились в условно стабильной Японии? Мы отвлекли на себя стадо. Забрали сами у себя последний шанс на то, чтобы жить дальше, пусть и в таком, скатившемся в дерьмо мире. Стреляя в воздух, шумя всем чем можно, мы довели их до обрушившегося в горную реку моста у старой фермы. Даня полетел вниз первым. В его руках щелкнула запалом ручная граната, которую он приставил к шее, а через пару мгновений, его силуэт в «эксперименталке» с прижатой к шее рукой скрылся внизу, откуда раздался взрыв, разошедшийся эхом по ущелью. Это я видел, когда сам летел вниз вместе с ходячим, зацепившимся за меня. Я поступил аналогично. Холодный металл округлого корпуса М26 вызвал волну мурашек по спине и я, ожидая конца, закрыл глаза, в последний момент пожелав, что лучше уж пусть мы просто умрем, чем вновь окажемся в центре каких-либо событий.       Да, в том мире мы действительно умерли. За все содеянное до нам полагалась прямая путевка в ад, и к нашему прибытию сам Люцифер бы раскошелился на лодочный мотор для Харона, чтоб тот быстрее доставил нас к месту, где грешникам воздастся по делам их. Мы определенно могли бы стать колоритными мучениками, носитель имени библейского пророка и одного из самых величайших полководцев в истории, да только жизни решила иначе и царства дьявола узреть мы так и не сумели. Мы попали во вполне обыкновенный японский город, который, благодаря тишине и покою своему показался нам раем. Ушла старая тягость, коли нам тут вновь стало по восемнадцать лет. Дышать стало легче на этой земле, где не стреляли горы, а в окнах домов не огрызались очередями пулеметы и не сверкали прицелы, а на улицах звучал японский язык, а не чеченский и персидский.       К хорошему привыкаешь быстро. Это я сразу заметил на примере товарища, ибо тот, втягиваясь в эту среду, не то старался жить моментом, вбирая в себя лучшее от жизни за раз и побольше, не то, словно чувствовал, что перед смертью не надышишься. И глаз на Монику он положил сразу. Ибо теперь, чего еще терять? Если отошьет, то либо жизнь продолжится, как не было ничего, забудется как пережитый опыт, и катись оно все подальше, либо, коли снова суждено ему умереть, то он хотя бы пытался. Но не сбылось, не отшила. Наоборот, сама потянулась, интересуясь короткостриженным русским парнем с голубыми, как небо глазами, что стеснялся похвалы, перед беседой мог репетировать речь, а от доброго слова растягивал в улыбке губы-бантик, отчего как-то совсем по-простому и по-детски смотрелось его лицо со шрамом у носа. Они долго болтали обо всем и в то же время ни о чем, коротали вместе перемены, и именно таким образом мы попали в литературный клуб, куда Моника позвала Даню, а тот уже меня.       А мне терять было, в принципе, нечего. Конечно, одно только наличие дома Playstation 4 с большим набором дисков как-бы велело после всего пережитого отдохнуть от настоящего мира в мире виртуальном, но все-же некая наша связь, неделимость с другом заставили меня пойти за ним, чтоб уже в клубе узнать, что я разделяю помещение так же с моей соседкой и, как она сама сказала, подругой.       Сайори. Цветочно-ветренного типажа таких, как она людей я никогда не понимал. Пулеметная скорость бесед, причем содержание которых можно было бы передать и парой осмысленных фраз. Нет, с другой стороны и Даниэль большой любитель поболтать, но он меланхолик, а при том невероятно начитанный, и тот человек, с кем интересно вести беседу, главное лишь как-то аккуратно снять с него ту скорлупку неуверенности и стеснения.       В то же время скорлупу молчаливости и недоверия с меня пыталась раз за разом сбить Сайори. Видно, ей казалось это простым делом, раз она всякий раз пыталась «раскочегарить» меня на беседу. Но процентов семьдесят ее слов я пропускал мимо ушей, и находился рядом просто… Потому что она ветренностью своей заряжала меня. В то время как я, натерпевшись, хлебнув дерьма так, что на десять жизней бы хватило, мог бы просто днями валяться в кровати, играть в плойку, а по ночам вздрагивать от постреливающих глушителей машин и видеть во снах войну, я вставал по распорядку, умывался, и шел в школу, как в молодые годы. Сайори источала энергии столько, что хватало и мне, дабы прожить очередной день. Именно ее, как «зарядника» для меня существование держало меня рядом с ней. А у Даниэля с Моникой было иначе.       Понемногу зажив жизнью простого парня, он стал возвращать себе все бывшие у него человеческие чувства, а после попросту влюбился. Как пацан в первый раз, по уши втрескался. А стоило только взглянуть в те дни на его глаза… Даже в тени они не отливали Байкальским льдом, они сверкали, словно подсвечивал их изнутри огонь горящий в пламени любви души друга. Щеки обагрились здоровым румянцем, но главное, что было несколько несвойственно другу, прибавилось уверенности при общении. И все благодаря одной девушке…       И именно поэтому мне стало так тошно от тычка локтем в живот. Не от удара и сбитого дыхания, а от собственных чувств, что я пытался понять, словно друг сам уходил от меня, пусть это только я себе надумал. Ведь что это за чушь-то, приревновать брата к сестре? Бред, абсурд! До меня еще не доходило то, каково это стало, иметь того человека, которого можно потерять, и который не потянет тебя за собой, которого действительно хотелось оберегать. Я не понял, какого это, иметь хоть какие-то чувства, кроме кипящей напряженности и ожидания опасности. Я не понял, какого это, по-человечески любить…

***

      Молчаливая погрузка по-машинам продолжалась в грохоте припасов и амуниции, что я закладывал в кузов нашего с товарищем внедорожника. Нынче все, словно начинало идти своим чередом, застигало привычная обстановка, когда ты четче начинал «читать» новый мир, судить по обстановке о том, что происходит и будет происходить. Это было привычным делом в наших скитаниях и этот мир не стал исключением из правила. На страницах нашей пишущейся истории стали прорисовываться, обретать контуры простые истины и закономерности жизни. Стиль действий переходил под этот мир постепенно, и если Афган и Кавказ диктовали больше смотреть под ноги и вокруг, то мир ходячих трупов говорил больше слушать и вести себя тише, если есть какая-то возможность. Но главное — всегда двигаться.       Обыкновенные войны, где глотку человеку может перегрызть только другой человек, давали возможность оградиться свинцовой или огненной стеной. Одно-единственное пулеметное гнездо способно поумерить пыл и задержать движение целого отряда, а что уж говорить о каком-нибудь БТР. Но тут все иначе. Бродячим кускам гнилой плоти абсолютно плевать на то, что пули вырывают куски их тел. Разжижившийся, побуревший мозг, плавающий, словно желе в черепной коробке, дает одну единственную команду «есть», а остальное уходит, пока этот самый мозг не будет вышиблен выстрелом в голову мертвеца, или уничтожен ударом холодного оружия. Сколь не отстреливай, всех не перебьешь, именно поэтому в таком мире живут либо в крепостях за большими стенами, либо вечно «на колесах».       Вот вторым вариантом и приходилось теперь жить нам. Я забрался на широкий задний диван армейской Тойоты, поставив дробовик между ног и молча откинулся на спинку, глядя в потолок. Обивка его была усеяна рядами мелких отверстий, некоторые из которых, в местах разрыва сливались в одни большие раны на шкуре машины. Под потолком, над передними местами была закреплена запыленная лампа салонного света. Она горела, пока были открыты двери авто, в который загружалась оставшаяся молодая часть нашего коллектива. Она вроде и не было примечательной. Но своей грязнотой, запыленностью, она так сильно напоминала висевшее в серой дымке чеченское солнце зимы далекого 1995 года…

***

3 января 1995       — «Булат», я «Огонь», ебашут наш опорник, дайте уже из гаубиц по квадрату, вашу мать!       — Романенко, голову! Голову пригни, мать твою, садят так!       — Прижми, Беляев, вон они, вот трое идут!       — Кравченко! Кравченко, мать твою!       Я не сразу смог повернуть голову в сторону старшего лейтенанта, но даже когда взглянул, он все равно расплывался у меня в глазах, а в отяжелевшей голове стоял гул.       — Живой? — Ларионцев, опустив автомат стволом в землю заглядывал мне в замазанное грязью лицо.       — Живой в-вроде. — Ответил я, поближе притягивая к себе ручной пулемет.       Фугасная граната разорвалась рядом, чудом не убив меня, но при этом накрыла ударной волной и волной земли вместе с битым кирпичом от здания трансформаторной будки. Чечены дрались за вокзал с присущей им жестокостью, яростно отбивая наши атаки. Нет, конечно, десант многое повидал на своем веку, но тут бабаи явно не собирались отдавать такой важный пункт в городе.       Вскоре, когда ко мне вернулось нормальное зрение, я дополз до огневой точки. ПКМ встал на груду битого кирпича и грунта, словно лев-вожак на холм пред своей стаей. И он не молчал, огласив местную каменную «саванну» своим грозным ревом. Он отдавался брыканием в мое плечо, звоном латунных цилиндриков по кирпичу и шелесту пустой патронной ленты, язык которой с каждой очередью удлинялся, появляясь из бокового окна. Я садил по мелькавшим силуэтам бородачей, дополняя своей стрельбой общий грохот огня что царил вокруг. В нем рокотали автоматы, глухо плевались гранатами подствольные гранатометы, и обособленно, словно гром щелкала СВД Даниэля.       Снайпер работал, укрываясь за экскаватором, уткнувшимся в кучу мусора и обломков. Строительная машина сослужила неплохим укрытием в сложившейся обстановке, ибо винтовка товарища не замолкала, а напротив, время от времени обозначала сухим, хлестким хлопком выстрела очередную отправленную в сторону бородачей пулю. И зачастую, они достигали целей.       Рослый чечен с автоматом был подкошен пулей на бегу и, по инерции «пройдя» еще пару метров, смачно упал лицом в вязкую грязь, став еще одной жертвой снайперского огня. Бабаи активно пытались контратаковать, старались приблизиться к нашим позициям, а вместе с тем, убрать назойливого снайпера, что мешал им это сделать, методично отправляя на суд к Аллаху одного боевика за другим. В беспорядочном грохоте и криках мы не услышали характерный свист, на несколько секунд зависший в морозном воздухе. Но через несколько мгновений, на залитую кровью наших товарищей землю обрушились долгожданные 152-мм артиллерийские снаряды. Да восславят бойцы бога войны, ибо он снова, сплавляя плоть, металл и камни, показывает свою неоспоримую силу, задавливая врага стеной огня. В разные стороны полетели куски шпал, огрызки разорванных рельсов и земля, что, казалось, висела в воздухе. Очередной взрыв со свистом пустил в разные стороны кривые, рваные осколки разорванного вагона-цистерны, что был опрокинут с путей и накрыл собою несколько лежащих подле него трупов боевиков. «Булат» работал, артиллерия не давала нам полечь, а «Гиацинты» сполна выполняли свое предназначение.       И эту арену кровавых битв, что погрязла в завесе земли и осколков, освещало солнце. Виден был лишь силуэт космического гиганта, и диск его, погрязший в дымке, напоминал скорее какую-нибудь лампу грязного сталелитейного цеха. Но так, как отливалась и ковалась там сталь, так и ковала в зимних боях свою историю Россия, что после будет с содроганием вспоминать бои в столице одной из стран Северного Кавказа…