Сквозь времена

Даниил       Опыт. По заветам моего военкома он, как половое бессилие, приходит с годами. Его оттачиваешь, действия становятся увереннее, хватка крепче, и после, ты постепенно начинаешь чувствовать свой переход от профана и дилетанта до профессионала в деле. Но это в мирном русле. Военный опыт обособлен. Его получение, порой, может стоить жизни если не тебе, так твоим товарищам, и очень важно иметь хорошего наставника, что поможет свести потери и ошибки к минимуму. Старлей мотострелковой роты Савельев был именно таким человеком. Он глядел на необстрелянный молодняк с какой-то отцовской жалостью, и при этом старался как можно быстрее выбить из голов парней сухие бумажно-отчетные истины о войне. Он истоптал Афган вдоль и поперек и знал настоящий вкус, настоящую суть этой войны, где каждый камень может быть пулеметной точкой, где углубление в земле — это не то овраг, не то кяриз с душманами, где стреляют горы, сбивая вертолеты из ДШК и «Стингеров», и где даже обычный пацан двенадцати лет только что бегал за солдатами у дукана с криками «Командор, а командор?», а теперь пустит очередь в спину тебе, зашедшему в этот кишлак. Он был наш батя, воспитавший нас, как бойцов, которым самим впоследствии пришлось истоптать горы, штурмовать кишлаки и брать «языков». А теперь, нам нужно было дать умения к выживанию и опыт нашим девчонкам.       Проверка дома у леса и близлежащих территорий много времени не заняла, поэтому вскоре мы припарковали наши автомобили у места нашего сегодняшнего ночлега — находящегося у леса довольно крупного деревянного дома с высохшей рисовой плантацией, куда мы и загнали наши внедорожники. Сейчас все сводилось к тому, чтобы обучить девчонок азам владения стрелковым оружием и, желательно, луком и арбалетом. Этим мы сейчас и занимались, приставив к стене дома фанерные щиты, на которых обозначили центры, как мишени. Мы, молодая часть коллектива, стояли напротив, а янки с майором хозяйничали в доме. Я стоял, держа в руках отремонтированный мною блочный охотничий арбалет, из которого целился в мишень. Спасибо оптике и моему умению, ибо как только я, нажав на спуск, спустил тетиву, та в тот же миг дала ощутимый пинок «под зад» болту с красным оперением и тот, спустя миг, с хрустом пробил фанеру, воткнувшись в стену дома.       Тимур тоже демонстрировал умение, только теперь уже с блочным луком. Да, он был воистину искусным стрелком. Держа тело своего оружия на вытянутой руке, он плавно вложил стрелу в желоб, натянул тетиву. Сконцентрировался, целясь, словно сам предельно натягивался, готовясь к выстрелу. А после, движение пальцев по воле, расслабил руку, высвобождая снаряд, что со свистом полетел вперед, а после, вонзился во второй щит, так же пригвоздив его к дому.       — Ну вот так как-то. — Констатировал друг, опустив оружие.       — Вижу, вам много приходилось стрелять из такого. — Предположила Сайори, глядя на пробитую мишень.       — Прилично. Что на охоте, что для выживания. Охотой, возможно, тоже займемся сегодня. — Ответил я, на секунду глянув на прятавшееся за облаками солнце.       — Н-нам придется стрелять в зверей? — Словно с недоверием спросила Сайори.       — Ну сами-то они к нам в руки не попадут, и так понятно. Да и вас надо учить азам охоты, ибо случись что… — Я вздохнул — Вам придется выживать самим.       Коралловолосая поежилась, ей явно не нравилась горькая правда, а Тимур, слушавший нас со стороны, только закивал, а после сказал на чистом русском:       — Мда. Ну ладно, Дань, мы пойдем в лесок стрелять, мне там перетереть с ней нужно.       Я кивнул, и тут же подошел к другу, ответив:       — Братишь, ты… Прости за утреннее. Как сорвался, ей-богу. — Виновато сказал я, почесав затылок свободной рукой.       Тимоха только улыбнулся и протянул мне руку со словами:       — Ты тоже за подколы мои дерьмовые извини, буду язык за зубами держать.       Ухмыльнувшись, я крепко пожал его протянутую руку, а когда тот, позвав Сайори, направился в лес, коротко махнул ему на прощание, а после, вернулся к Монике.       Она стояла, задумавшись и глядела куда-то вдаль, где между зеленой стеной горного леса пролегала асфальтовая лента трассы, по которой нам предстояло ехать дальше в Фукуи. А за прошедшую ночь и день я стал по-другому смотреть на нее. Уже не столько как на друга и соратника, а как на родного человека. В серой пучине жизни увидеть родное лицо, силуэт, это словно луч во тьме. Это дает силы, это радует, это заставляет привязываться еще сильнее. И сколь я себя помнил, подобным взглядом я не смотрел ни на кого, кроме Тимохи. Мой единственный кореш, ставший мне братом за все время наших скитаний оставался единственным, кто помогал мне окончательно не съехать с катушек. А Моника… За ночь я осмыслил, что влюбленность моя была закономерна, что моя натура не сможет вечно жить только в битвах и ожидании смерти, и как только этот мир дал нам передышку, я очень скоро стал приходить в себя.       А теперь, повесив арбалет на плечо и подойдя к девушке сзади, я аккуратно обнял ее за талию и положил голову на плечо, спросив:       — Что-то случилось?       От девушки приятно пахло. От собранных в хвост волос — яблочным шампунем, что она использовала вчера в душе, от куртки — новизной и свежестью, но где-то у нее на плече, рядом с лицом и шеей пахло особенно, так по-женски нежно и мягко. Запах тела ее кружил голову, он витал во мне, раскрываясь с той теплотой, что дарила девушка, которую я прижал к себе. А Моника положила руки на мои, переплетая свою правую руку с моей левой и, прижавшись своей головой к моей, сказала на выдохе:       — Ты так сказал, что что-то может случиться… Неужто ты правда уверен, что и тут вы надолго не задержитесь?       До меня дошло ее беспокойство. Оно было не столько, как у Сайори, за судьбу и выживание группы, а за меня самого, за те чувства, что были между нами, за то, в чем я вчера признался экс-президенту.       — По правде, я никогда не мог быть уверен даже в завтрашнем дне, милая. Мне очень хочется передать вам все, что мы знаем, чтоб быть уверенным в нашей безопасности, тем более если что-то станется с нами. Но я не доведу до этого. — Я прибавил крепости в голосе — Даже если небо на землю упадет, если ад откроется, я буду жить ради всех нас и ради тебя в частности. Потому что я люблю тебя.       Я заметил, как маленькая, словно кристаллик слезинка скатилась по щеке девушки. Она только крепче сжала мою руку и опустила взгляд на землю, коротко спросив:       — Обещаешь?       Я выдохнул и, мягко улыбнувшись, поцеловал ее в щеку, тихо сказав прямо на ухо:       — Обещаю…

***

Тимур       Мы не стали уходить в самую гущу леса. Отошли на какую-то полсотни метров, дабы побыть наедине. Сайори всю дорогу молчала. Видимо, обиделась на меня после нашего последнего разговора. Да мы и не разговаривали толком с того момента. Готов признать, в этом моя вина.       Сайори хочет для меня лучшего, а я отвергаю её, потому что считаю её… глупой? Неопытной? Может так оно и есть, однако она точно не заслуживает такого отношения с моей стороны. Глядя на своего товарища, который последнее время буквально светился от счастья, хотелось просто взять с него пример, хоть на минутку отключить мозг и подключить сердце. Потому что каждый раз кошки на душе скребут после того, как я отворачиваюсь от своей подруги. Пришло понимание того, что одними извинениями я не отделаюсь. Пора делать хоть какие-то шажки на встречу. Даже самые маленькие.       Мы остановились возле широкого дуба. В то время, когда Сайори сосредоточенно изучала траву под ногами, я пытался собрать предложения в слова. Вернее, наоборот. А зайти я решил издалека.       — Ну-ка попробуй, — я протянул ей лук.       — Не думаю, что я справлюсь с этой штукой, — Сайори неловко переступила с ноги на ногу.       — Да брось!.. — я улыбнулся, подошел к ней и осторожно вручил ей оружие. — Ты уже видела, как это делаю я. Постарайся повторить.       Поправив за спиной колчан, я вытащил оттуда стрелу:       — Эту штуковину — с-сюда… Теперь натягиваешь, и-и…       Я отошел на шаг и тихонько засмеялся в кулак от сложившейся картины. На данном этапе Сайори с луком смотрелась комично. Вся напряженная, немного ссутуленная, с дрожащими руками она точно никуда не попадет.       — Эй, ты чего там смеёшься? — возмущенно прикрикнула девушка.       Я подошел обратно, стараясь безуспешно скрыть улыбку:       — Во-первых, расслабься. У тебя из-за этого руки трясутся, — я осторожно взял её за плечи. — А во-вторых, выпрямься. И не бойся оружия. Оно — часть тебя, ты им управляешь.       Став позади нее, я накрыл обе её руки своими и вместе с ней натянул тетиву:       — Натягивай посильнее. Стрела должна пробить дерево, а не просто ударить. А теперь задержи дыхание и целься.       Через пару секунд Сайори отпустила стрелу. Та со свистом пролетела достаточно небольшое расстояние, буквально впившись в толстую кору широкого дуба.       Обрадовавшись такому результату, Сайори подпрыгнула на месте, совсем позабыв про стоявшего позади меня, отчего я чуть не получил розовой макушкой по носу.       — Получилось! — крикнула она, но я тут же прикрыл ей ладошкой рот. Девушка удивленно зыркнула на меня.       — Тс-с, будь тише. Лук — бесшумное оружие. Ты должна вести себя также.       — Не жди пока от меня многого, Тимош, — Сайори улыбнулась, опустив взгляд.       — Да, прости. Я, наверное, слишком требовательный. Но ты должна помнить обо всём, что я говорю, это сейчас очень важно. — достав из колчана ещё одну стрелу, я протянул ее подруге. — Давай теперь без меня.       За тренировкой напряжение между нами спало. Нет, я знал, что Сайори долго дуться на меня не будет. Но мне стало легче от того, что я уделил ей время.       Вскоре у неё стало хорошо получаться, что несомненно радовало её саму. Своей радостью она полностью затмевала все мои мысли. А мысли мои, как правило, зачастую не самые радужные.       И когда ствол дерева уже стал походить на огромного ёжика, а колчан почти опустел, я, приказав Сайори пока не стрелять, двинулся избавлять этого «ежа» от его «иголок».       На последней я остановился, услышав слева от себя треск. Резко повернувшись в сторону звука, я начал всматриваться в глубь леса. Что-то мне подсказывало, что следующая цель Сайори на этот раз будет живой… Ну, или относительно живой.       — Сай, подойди сюда, — тихо позвал я.       Подруга тихо и осторожно подошла ко мне, стараясь не шуметь. К моему удивлению, получалось у нее весьма и весьма неплохо.       Недалеко от нас между деревьев промелькнуло какое-то животное. И через секунду из чащи медленно вышла косуля.       — Какая красивая!.. — ахнула от восторга Сайори.       Даже завидев нас, животное не спешило убегать. Кажется, она даже не боялась нас, только смотрела в нашу сторону. Вспомнив, что она сможет сойти для нашего сегодняшнего ужина, я перестал на нее таращиться и шепнул подруге:       — Стреляй.       — Что? Нет!       — Стреляй говорю! Хочешь сегодня снова консервами ужинать?!       — Лучше уж так! И лучше пусть моей первой жертвой окажется ходячий, нежели бедное животное!       Сайори отвернулась, перед этим всучив мне лук. Я быстро натянул стрелу и прицелился, пока животное не убежало. Но при этом я осознавал, что не хочу отпускать стрелу. Руки по привычке слушали мозг, а сердце не позволяло им закончить.       — Не убивай, — шепнула Сайори, помогая мне опустить оружие.       Быть может, это и есть первый шажок?

***

Даниил       Выстрел за выстрелом, болт за болтом что отправлялись в сторону фанерного щита, понемногу делали тот похожим на гипертрофированную расческу, каждый хвост зуба которой был разного цвета. Моника явно освоилась с оружием и делала успехи, закладывая очередной болт и натягивая тугую тетиву. Замирая со вскинутым оружием, она несколько секунд всматривалась в оптику, прицеливаясь, а после, закономерно делал выстрел, с каждым разом все точнее и точнее. Вот и сейчас она, отстреляв последний из запаса болт, опустила оружие и взглянула на меня, с ухмылкой спросив:       — Ну как я?       С довольной улыбкой наставника я, негромко захлопав в ладоши, ответил ей:       — Очень, очень хорошо для первого раза. Идешь семимильными шагами. Сейчас выдерну болты и, если хочешь, продолжим.       Моника кивнула, повесив арбалет на плечо и ответила:       — Да, конечно, я подожду.       Короткий спринт до щита, оценка точности стрельбы с близкого расстояния, к слову сказать, неплохой, и после, уже сам процесс извлечения боеприпасов. Каждый болт выходил с хрустом, вырывая щепки с острыми краями и превращая фанерный щит в решето. Собрав таким образом две с половиной дюжины отстрелянных болтов, я вернулся к Монике, ожидавшей меня с явным желанием поговорить.       Я лишь безмолвно передал ей одну из стрел, а девушка, заряжая ею арбалет, спросила меня:       — Я хотела узнать, почему вы с Тимуром так прощались сейчас, руки жали. Они с Сайори вроде и недалеко отсюда ушли.       Положив снаряды на пень около себя, я отряхнул руки и ответил возлюбленной:       — Так мы извинялись, мирились грубо говоря.       Зарядив оружие, Моника несколько удивленно глянула на меня и спросила:       — Да? А вы, что, поссорились?       Я ухмыльнулся такой реакции девушки, словно поведал некий нонсенс, и ответил:       — Ну, вроде того. Неужто тебя это так удивляет?       Девушка слегка смутилась и, поправив волосы, ответила:       — Пожалуй так, просто я думала, что после всего пережитого вы вовсе не разлей вода.       Прокрутив некоторые эпизоды из прошлого, в частности, одну нашу с Тимохой конфронтацию, я несколько помрачнел, ответив:       — Нет, Моника, даже мы ссорились, жестко при том. Есть один случай, думаю, тебе можно его поведать… — Не успел я договорить, как услышал со стороны леса какой-то шум и шелест.       Повернув голову в ту сторону, где заканчивалась ограда участка, я увидел ее. Не очень высокое в холке парнокопытное рогатое животное бурой окраски. Она оглядывала участок глазами-точками и, словно не замечала нас. Но в тот миг мне в ней виделось не столько живое существо, сколько почти что сплошной кусок мяса. Я вполне мог бы попробовать пристрелить ее из своего 1911, благо, экспансивные патроны 45 калибра вполне позволили бы то сделать, но я хотел вовлечь в это Монику. Я все-таки потянулся к кобуре, в то же время приложил указательный палец левой руки к губам и, повернувшись к девушке, сказал:       — Ну вот и твое первое серьезное задание, дорогая. Мне нужно, чтобы ты застрелила ее, ибо снова почивать консервами я не желаю, ты, думаю тоже. Но главное, — Я взглянул Монике в глаза — Пойми, что теперь убивать живых — это в порядке вещей. Ты сделаешь это?       Девушка переводила взгляд то на меня, то на животное, но наконец, вздохнув, несколько посуровела и, кивнув мне, прицелилась.       Я наблюдал ее концентрацию все те секунды, пока она готовилась к заветному выстрелу. Она сама, словно становилась единым целым с арбалетом, чувствовала каждый изгиб, каждую деталь. Ее тонкий палец на спуске ждал сигнала, пока она погрузила взгляд зеленых глаз в оптику. Ровно дыша, она соотносила прицельные риски с косулей, наводилась, дабы не провалить такое данное мной задание. А я сам следил за ней, держа пистолет наготове. Да, это было в первую очередь заданием для Моники, но и остаться без горячего сегодня не хотелось, потому я и мог, в случае чего, сам окончить жизнь животного. А девушка, меж тем, нажала на спуск. Тетива, освободившись, передала всю свою накопленную мощь в пинок под зад болту. Стрела ждать себя не заставила. Разогнавшись в желобе, она полетела вперед, встречая острой мордой потоки прохладного осеннего воздуха. Болт мелькнул на мгновение, словно искра, а после с разгона вонзился прямо в глаз косуле. С легкостью пробил его, словно желе, затем прошел сквозь мозг, уничтожая его, а после, пробил и застрял в черепе, потеряв всякую энергию. Животное, получившее выстрел в голову, дернулось, а после, пошатнувшись, упало в пожухлую траву без движения, ознаменовав то, что Моника свое задание выполнила.       Опустив пистолет, я пошел в сторону убитого животного, лишь на миг глянув на девушку, что медленно опускала арбалет, задумчиво глядя на добычу. А животное меж тем лежало на левом боку. Хвост арбалетного болта торчал из глазницы только оперением, говоря о том, что болт вошел очень глубоко в череп. Подошедшая Моника тоже молча оглядывала добычу, повесив оружие за спину. Я не видел на ее лице сожаления, и не мог сказать, корит ли себя она за содеянное, но я, приблизившись к ней, приобнял ее за плечо, сказав:       — В таком мире рано или поздно пришлось бы убить живого. И пусть сейчас это будет именно эта косуля, а не кто-то еще.       Меж тем из лесного массива показались два знакомых силуэта. Тимур шел впереди, повесив лук за спину и, лежащую в высокой траве добычу пока не видел. Я махнул ему рукой, подзывая с намерением похвастать навыками стрельбы Моники, а меж тем, сказал ей самой:       — Я ведь хотел рассказать о том, как мы сильнее всего поссорились с Тимой. Сейчас он подойдет, и мы вместе поведаем.       А поведать было о чем. О жажде крови, о человеческой жестокости. И о дружбе, что потерпела удар о два монолита нравов…

***

10 февраля 1984       Горная тропа петляла одним толстым удавом меж лежащих валунов и под моими ногами чешуя на ее песочной шкуре сливалась в одну буро-желтую пелену, покуда я шел, прыгая с камня на камень. Горное вечернее солнце немного припекало, лизало лучами небритые щеки, проходилось по автомату и разгрузке, отбрасывало от каждого бойца длинные тени. Под тяжестью пулемета пыхтел шедший позади меня верзила Сафаров, вслед за ним двигались одинаковые, словно оловянные солдатики братья Незамаевы, и уже вслед за ними, еще одной парой шли автоматчик Киреев и Арсений Якуценя, новый ротный, прибывший из Союза.       И вот в этом сопении, уже не столь скором движении бойцов, несколько утомленных шествием по горам, мне открывалось одно: команда на отдых, которую я и отдал, коротко сказав:       — Привал, бойцы.       Реакция была моментальной. Усталость пользовалась солдатами как детской пирамидкой из пластмассовых дисков и, поочередно вытаскивала из каждого удерживающий штырь, отчего легли, привалившись на камни братья-близнецы, упал на спину, пройдя еще немного Киреев и тяжело задышал, отчего заходила вверх-вниз его грудь, рядом с ним приземлился Сафаров, поставив пулемет на сошки и, наконец, Сеня сел рядом со мной, глядя вниз, на оставшийся под нами гарнизон. Пятнышко озера, серая полоска шоссе, коробочки построек, все это казалось мультяшным, декоративным, но главное — несоизмеримо далеким.       — Даня, — Спросил меня белорус — Отсюда видно Черное Ущелье?       Я повернул голову в сторону красневшей на вечернем солнце вершины и, показав на нее рукой, сказал:       — Если дойти до того хребта, то через часа два после можно выйти к Ущелью, мы туда на блокирование ходим. — Я встал, поправив рюкзак.       — Значит это рядом? — Спросил заменщик.       Я пожал плечами, ответив       — Рядом-не рядом, но все же ближе, чем по шоссе.       Сеня меж тем тоже поднялся и, отряхнув снарягу, пошел наверх.       — Не торопись. — Сказал я, глядя на него, но старлей ничего не ответил, продолжая продвигаться дальше.

***

      Уже на вершине гребня, на ровной тропе, где пятнадцать минут тому назад мы нашли человеческие следы, Незамаевы стали вести себя странно. Стрелки забрались на треугольный, похожий на акулий плавник валун, вглядываясь вдаль, а после, вдруг упали на него и прижались, словно их придавило чем-то тяжелым, а старший, Женя, замахал рукой.       Сеня замер и присел на одно колено, поглаживая автомат, я показал жестом роте, чтоб та готовилась к бою. Меж тем Незамаев-младший, Миша уже мчался к нам на полусогнутых ногах и, дойдя, обратился ко мне:       — Басмачи, тарщ капитан, человек пятнадцать.       — Сюда идут? — Спросил, поудобней перехватывая автомат.       — Нет, сидят кругом.       — Вот тебе и чертик на крестике… Идем-же.       Я, пригибаясь, рванулся к «акульему плавнику», вслед за Якуценей, который лежал рядом с одним из близнецов и глядел вниз, в центр событий. И там было на что посмотреть.       В неглубокой ложбине, окруженной камнями собралось человек пятнадцать бабаев. Они были близко, столь близко что в их оружии легко угадывались ППШ, короткоствольные винтовки, автоматы и ДП-27 вместе с допотопными «Льюисами». В середине группы, опираясь на винтовку стоял короткостриженный парень, который что-то говорил остальным. Но его, видно, не очень внимательно слушали, ибо он вскоре, взявшись за ствол винтовки, со всей дури шарахнул прикладом о валун, отчего остальные засуетились с тут-же перевели внимание на него. После этого из строя бармалеев вышел один, бородатый, опоясанный кожаными ремнями и, возведя руки к небесам, заговорил. Но стриженный прервал его речь заорав на него и начав махать руками, а через мгновение раздался выстрел. Басмачи повскакивали, взявшись за оружие, а стриженный, держась за живот, медленно осел на колени. Бородач меж тем подошел к краю уступа и, глядя куда-то в небесную даль начал то-ли молиться, то-ли обращаться к своим, стоя спиной. Но после, сидевший в стороне молодой детина подошел к бородачу, протянув к нему руку и взялся за его шею. Так, по крайней мере, мне почудилось, ибо бородач вскоре осел на землю без чувств, а басмачи, после слов, сказанных тогда детиной, начали снимать портупеи и прятать оружие под валуны.       — Ты что нибудь понял? — Спросил Сеня, повернувшись ко мне.       Я, переварив увиденное, только разулыбался и поспешил ответить:       — Это Джамал, он укокошил главаря банды, старого Гафура. Что-то будет, Сеня.       — Тогда надо заявить о себе. — Сказал старлей, потянувшись к автомату.       Меж тем я, достав из полевой сумки карту, ответил:       — Главное сейчас — не спугнуть их и не обнаружить себя.       Старлей с недоумением взглянул на меня, вскипая:       — Чего ты волнуешься? Окружить их вздумал?       — Окружить, окружить — Бубнил я под нос — Отходить надо, старлей, только не знаю, стоит ли по тропе… Ты не суетись, я все объясню.       Меж тем Сеня о чем-то спросил Киреева, который поднялся на валун к Незамаевым.       — Куда ты собрался отходить, Даня? — Якуценя осторожно потянул за угол карты.       — Домой, старлей, домой. Понимаешь, — Я поднял на него глаза — С этим Джамалом, укокошившим главаря, я встречался полгода назад, и у нас был очень интересный и полезный разговор.       Я не успел договорить, как наверху что-то металлически звякнуло и раздался глухой стук, и я, подняв голову, увидел как Сафаров метнулся на камни, прикрывая кого-то своим телом. Рядом, лежал Миха, прижимая колени к животу и с испугом смотрел на сержанта. Я вмиг бросил сумки и метнулся наверх, взобравшись на плавник, и тут же оттащил Сафарова в сторону, увидев распластанного Киреева и его искаженное ненавистью лицо.       — Дай сюда! — Крикнул тот, пытаясь вырвать свой автомат у Сафарова.       — Молчи! — Зашипел я на него, несильно толкнув солдата в грудь.       Но тот покатился по гранитной плите так, будто его снесло грузовиком. Потом он встал на колени и, тяжело глядя на сержанта, прохрипел:       — Ну ладно, мусорок, шестерка, на гражданке встретимся еще перетрем…       Да, этот салабон без приказа решил пройтись по безоружным ополченцам из автомата и Сафаров удержал его. Чертовщина.       Якуценя, подойдя ко мне, крепко сжал мою руку выше локтя, цедя:       — Вот что, Даня, иди-ка ты вниз. Я сам разберусь кому и куда тут отходить, понял?       — Ты не суетись, старлей. — Сказал я, освобождаясь от его руки — Не вмешивайся в мои дела, мы же договаривались!       — Твои дела? — Вспылил он — Наслышан я, хватит! Теперь в роте другие порядки будут… Иди вниз, по хорошему прошу.       Нахмурившись, я посмотрел на белоруса, ответив:       — Крови хочешь, салага? Не умыли еще?       — А я люблю гасить басмачей. — Процедил тот — Есть у меня бзик такой.       — А захлебнуться не боишься? — Спросил я его, глядя прямо в глаза       — Даня, уйди с дороги, по-хорошему прошу!       — Ладно. — Ответил я, холодно глянув на старлея.       Тот выпрямился в полный рост, дослав патрон в АКС. Но перед ним, подошедшим к уступу, словно отражение возник Сафаров.       — Отойди, сержант. — Сказал Сеня, поднимая автомат.       Сержант не шелохнулся, глядя сквозь старлея.       — Отойди! — Взревел Якуценя.       В пару шагов сократив расстояние до бойцов, я одним движением схватил АКС за цевье, вырвав оружие из рук заменщика.       — Ты арестован. — Холодно сказал я. — Принимаю это решение, как пока еще действующий начальник гарнизона…

***

      Ночной путь вновь напоминал прогулку стада горных козликов по извилистым хребтам Гиндукуша. Я, в понимании Якуцени старший козел, объяснил ему, козлу младшему то, как делаются дела в этих краях, раз уж собрался уходить на покой. До замены было не то, что рукой подать, а она эту самую руку захватила уже по локоть и постепенно притягивала ближе и ближе к себе, с тем как мы подходили к гарнизону. Но самая малейшая, ничтожная, словно оторванный от колонии муравей расслабленность моя растворилась, когда я увидел БТР с выключенными габаритами, стоявший около лестницы кемпинга, почти заслонив тот собой.       — Пр-ринесла-ж тебя нелегая… — В сердцах не то процедил, не то прорычал я, тяжело вздохнув.       Нелегкая принесла ни кого иного, как комбата. Если быть точнее, майора из штаба. А если совсем точнее, то гвардии майора Тимура Сергеевича Кравченко.       Непривычно серьезный Тимур сидел в маленькой комнатушке у радиостанции, накинув на плечи бушлат и то ли дремал, то ли читал газету, подперев отяжелевшую голову рукой. Когда мы вошли в помещение, он медленно развернулся, скрипнув стулом и исподлобья взглянул на Сеню, а после перевел взгляд на меня.       — Ну что, горцы-бродяги, где банда?       Я знал, к чему клонит товарищ и вовсе не хотел устраивать к ночи разборы полетов. Меня даже не интересовало то, как он обо всем узнал и я, пропустив его вопрос мимо ушей, поставил автомат в угол, стянул безрукавку и сел на топчан, сомкнув налитые свинцом веки. А стул под майором снова жалобно скрипнул, когда восседающий на нем прорычал:       — Я не слышу доклада, Марченко!       — Банда Джамала ликвидировала сама себя, так что нашего вмешательства не потребовалось. — Ответил я, не открывая глаз.       Тимур по-бычьи засопел, постукивая по столу кончиками пальцев с одревесневшей от струн кожей, а минуту спустя со всей дури зарядил по этому столу кулаком.       — Когда кончится вся эта поебень?! Когда, сука, разведрота станет заниматься боевой работой, я спрашиваю?! Когда ты, капитан, перестанешь корчить из себя миролюбца?!       Я соизволил открыть глаза и увидел, что точка кипения котелка была пройдена. Все то, что пылало у Кравченко внутри перегрело его голову, отчего он натурально вскипел так, что в этой прохладной ночи можно было видеть, как из его ушей густыми клубами валит пар. По крайней мере, я это видел точно и спокойно ответил:       — Если ты не сменишь тон, наш разговор окончится.       — Видал, как с комбатом разговаривает? — Процедил Тимур, кивая старлею — Тон ему мой не нравится! А мне не нравится, что здесь с врагами нянчатся, целуют Джамала в зад, а я должен оправдываться перед начальством, почему в вашей роте нет результатов… Кто тебе разрешил вести переговоры с главарем банды, Марченко? Кто дал тебе права за спиной Советской страны заводить дружбу с предателями, кровопийцами и бандитами?       — Это мы кровопийцы, Кравченко, мы… — Все еще спокойно ответил я.       Сеня отвел взгляд сторону, словно не желая видеть то, как в очередной раз взорвется комбат.       — Что?! — Взревел Тимур — Чего ты несешь, блядь, ты отдаешь себе отчет?!       Напряжение нарастало вокруг в геометрической прогрессии. Оно раскочегаривало сердце Тимохи, заставив его быстрее работать, а самого комбата чаще дышать, завихривалось в стволах автоматов, прижимало меня к топчану. И черт его знает, чем бы все закончилось, если бы в комнате не объявился Макшеев.       — Вызывали, тарщ майор? — Радостно поинтересовался тот.       Переведя взгляд на летеху, Тимур еще сильнее прежнего забарабанил пальцами по столу и сказал:       — Поведай мне, Макшеев, какого черта ты доложил о банде дежурному по дивизии? Ладно мне позвонил, но туда-то зачем? Кто тебя за язык тянул, ты понимаешь, что мотострелковый полк на ноги поднят?!       Макшеев растерялся и, заикаясь, ответил:       — Но я ведь не знал, что у них случилось…       — Ну вот, — Кравченко развел руками — Святейшая наивность, он не знал! Что ты передал ему, Марченко?       — Со мной на связь выходил не командир роты, а сержант Сафаров, — Поторопился вставить лейтенант — Он сообщил, что рота следит за группой Джамала, я так в журнале и отметил. А потом Сафаров сказал, что следующий сеанс связи через двадцать минут. Но капитан на связь не вышел и на позывной не отвечал, тогда я и решил доложить дежурному.       — Это правда, Марченко?       — Да. — Сухо ответил я.       Майор стоял у стола, двигая плечами, руками так, словно в нем разожгли костер.       — Пошел вон! — Приказал он летехе и снова повернулся ко мне — Не, это, бля, не война, это хуйня какая-то! Я просто шизденею тут с вами! Ну вы ответьте мне, военные, что я теперь доложу комдиву? Вон он позвонит с минуты на минуту, и что я должен ему сообщить?       — Что было, о том и доложишь. — Спокойно ответил я, почесав затылок.       Тимур скрипнул зубами, сказав:       — Понимаешь, Даня, это только я могу нормально выслушивать твою бредятину про всяких, бля, джамалов, хуялов, поебалов и прочих тварей, а комдив спросит о результате. Ре-зуль-та-те! Ему нужны трофеи и пленные, цифры в конце концов!       — Комдив знает о моей договоренности с Джамалом. — Выдохнув, парировал я.       — Ты посмотри на него! — Возмутился комбат — Да что за пьяный базар? Комдив знает… Даня, хер ты моржовый, комдив знает, что афганская колонна сегодня сожжена у Черного Ущелья и, помимо прочего, там убит заменяющийся командир мотострелковой роты капитан Беляев. Вот, что он знает, а я знаю, что это все дело рук твоего Джамала!       Баранья упертость Тимура перестала как-либо действовать на меня и я сказал:       — Джамал тут не причем, ты либо ошибаешься, либо врешь.       Кравченко замер на месте, широко расставив ноги и сунув руки в карманы бушлата.       — Марченко, ты идиот, или трус, я никак не пойму? Или, может, просто подонок? Кругом от рук басмачей гибнут наши лучшие люди, а ты, утирая сопли, даешь банде возможность спокойно уйти. Вот скажи, если я тебе сейчас в бубен зафитилю — ты мне ответишь, или нет?       — А ты догадайся. — Пробубнил я.       — Короче, так, — Процедил майор, видимо, догадавшись — С меня хватит! Я пишу рапорт комдиву, пусть сам с тобой разбирается. Ты у меня уже в печенках сидишь! — Он говорил, ходя широкими шагами по комнате и заложив руки за спину. — Ну а ты чего молчишь, Якуценя? Что скажешь? Не хватило смелости открыть огонь?       Сеня ответил то, что я бы не стал от него ожидать:       — Если б я открыл огонь по безоружным, товарищ майор, я б, наверное, перестал себя уважать.       — Ух ты! — Тима остановился и с любопытством посмотрел в глаза, почему-то мне — Еще один рыцарь! Так ответь мне, о благороднейший, что помешало тебе арестовать бандитов и отдать их в ХАД? А? Не слышу ответа!       Я ответил за подчиненного:       — Они для того и прятали стволы, чтоб не попасть в ХАД.       Тимур поморщился и замахал рукой.       — Все, хватит!.. Якуценя, слушай боевой приказ: сейчас вместе с Макшеевым берешь взвод и едешь на развилку дорог перед Бахтиараном. Оттуда по тропе вверх — лейтенант знает — и без лишнего шума вылавливаешь всех этих «друзей». Если окажут сопротивление — расстреливать на месте. Сколько бы ни взял — всех сюда. И я вам покажу, как должен поступать в отношении бандитов офицер-разведчик.       Комбат начал разминать кулаки и щелкать костяшками пальцев. Говорить с ним о чем-либо уже не имело смысла.       Сеня тут же вышел из комнаты, а через несколько секунд и я. Желания находиться в одном помещение с Тимуром не было никакого. Я выжидал, стоя в коридоре. Слышал, как Макшеев строит бойцов, как грохочет амуниция, а по самому коридору ходил прохладный сквознячок с рыбным ароматом озерца. Вдыхая его, я прошел к своему бывшему кабинету, где теперь будет Якуценя и закономерно застал его там, лежащего лицом в подушку. Я почти бесшумно подошел к старлею, желая поднять того, но он сам перевернулся на спину с выражением лица, обозначавшим готовность слушать.       — Ты сделаешь все так, как он тебе сказал? — Спросил я.       Якуценя надавил кулаками на глаза.       — Который час? — Спросил он.       — Начало первого…       — Макшеев готов? — Продолжал он выпытывать, словно не желая отвечать.       — Кравченко его инструктирует… Ты не ответил мне. — Вернул я его к теме.       — Ну что, что, Даня? — Он рывком поднялся на ноги.       — Ты станешь стрелять в них?       — Да, — Раздраженно буркнул он. — В конце концов, есть приказы, и мы обязаны их выполнять.       Я опустил голову и надолго замолчал.       — Да, приказы надо выполнять… Вот только кто сказал, что мы должны быть идиотами? Кто сказал, что в наши обязанности входит безропотное выполнение глупостей? Подумай о тех, кто будет расплачиваться за это своими жизнями. Я два года приручал эту банду и боролся за каждую солдатскую жизнь! — Пытался я вдолбить в голову старлея свои личные истины.       — Капитан, — Сеня положил мне руку на плечо и крепко сдавил его. — Если бы ты знал, как мне тяжело, как вы мне все надоели!       — Я знаю.       — А тебе… неужели тебе это все не надоело? Ты уже отвоевал свое, остынь, забудь все! Езжай на море, в Сочи, ходи в кабаки… Честное слово, я тебя не понимаю.       — Да! Да! — Я оттолкнул белоруса от себя. — Я так бы и сделал, если бы мог когда-нибудь вернуться сюда и все исправить! Я же потом убью себя за то, что мог спасти ребят, но не спас!       В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату брызнул тусклый свет. На пороге стоял Тимур.       — Что вы в темноте сидите?       Он пошарил рукой по стене в поисках выключателя, зажег свет и сел за стол.       — Даня, что ж ты мне не доложил, что душманы оставили свое оружие в горах?       — Я много чего еще не успел тебе доложить.       — Черт с ними, с душманами, но хоть бы оружие вынес!       — Это в потемках не делается. Я схожу за ним утром.       — Как же, долежит оно до утра! Полтора десятка исправных стволов!.. Так вот, я отправил туда Макшеева. Поэтому сон отменяется, бдеть и держать с ним связь.       — Мне выезжать, товарищ майор? — Спросил Якуценя.       Комбат досадно махнул рукой.       — Не надо! Смысла уже нет, поезд ушел. — Морщась, он стал тереть ладонью лоб. — Ох, голова болит, просто раскалывается. С ума сойдешь с вами!.. Дань, дай какую-нибудь таблетку, что ли? А лучше накати стакан водки!       Я открыл дверцу тумбочки и присел рядом. Якуценя стащил с себя напичканную магазинами, ракетами и гранатами безрукавку и бросил ее на койку. Та закачалась на скрипучих пружинах.       Я разливал водку из трехлитровой банки по стаканам, Сеня взялся резать сало, хлеб и луковицу. Худой мир лучше хорошей войны. Тимур, беззвучно шевеля губами, загибал на руках пальцы.       — Уже десять лет это все? — Он смотрел на меня, я ощущал это. Он думал о чем-то своем. — Неужели уже столько прошло? Как же мы быстро стареем, Даня… А это?       Он приподнял лист плексигласа, вытащил оттуда другую фотографию и близко поднес ее к глазам.       — «Родному Томску от Радиополос»… Это мы, что ли, с тобой? Эх, зеленки ясноглазые! — Кравченко положил фотографию, откинулся на спинку стула, залпом выпил водку, а потом закурил, глядя в потолок. — Куда же это все ушло, а, Дань?..       Я сделал глоток из своего стакана и поставил его на стол. Отщипнул кусочек хлеба.       — Никуда не ушло, Тимох. Все осталось.       — Осталось… — Эхом повторил комбат. — Тогда почему мы с тобой перестали понимать друг друга?       Кравченко взглянул на Якуценю. Он понял так, что мешает разговору, и встал, чтобы выйти, но комбат махнул рукой:       — Сиди, сиди!       Майор разглаживал ладонью фотографию, глядя на меня.       — Да, — Повторил он. — Мы перестали понимать друг друга. И не пойму, почему? Ведь все хорошо у нас с тобой складывалось — и дружба, и служба. Нам даже завидовали… Ну чего молчишь, как словно язык в жопу засунул?       Я выпрямился, вытирая руки полотенцем, бросил его на спинку койки и сел за стол.       — Не знаю, Тима. Мы несколько разные с тобой люди, а там… это не так было заметно, все было проще… — Я снова поднял стакан. — Ты хочешь самоутвердиться, подавляя более слабого. Извиняй, но у тебя недолеченный комплекс неполноценности. Ты способен проявить себя только на войне, потому что в мирной жизни ты… В прочем, ты и сам допрешь.       — Интересно, — Качнул головой Тима, с прищуром глядя на меня. Как ни странно, эти слова вовсе не задели его. Во всяком случае, внешне он не проявлял никакой агрессивности. — Не слышал еще о себе такого.       Он наполнил свой стакан, сделал глоток и занюхал долькой луковицы.       Мы пили водку и молчали. Майор, не отрывая взгляда, смотрел на фотографии.       Некоторое время спустя, он поставил кружку на стол, встал и вышел на лоджию. Через минуту мы услышали его голос:       — А не искупаться ли? Что-то очень душно сегодня.       Он спрыгнул вниз и зашуршал по песку. Мы слышали, как где-то в темноте плещется вода, ухает и фыркает Кравченко. С озера доносился негромкий, низкий голос:       — Не мани меня ты, воля, не зови в поля!.. Пировать нам вместе, что ли, матушка… земля?       Я слушал эту немыслимую среди непроглядной черной ночи и немых гор песню и с трудом представлял себе крепкого, рослого Тимоху, лежащего на темной глади воды, широко раскинувшего руки… Это было не похоже на него, в Афгане обычного.       Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Через минуту майор уже стоял на лоджии, мокрый, с блестящей гладкой кожей, и расчесывал волосы.       — Брось-ка полотенце, Дань!       Он энергично, до красноты растерся, оделся, подошел к столу и сдвинул стаканы на край стола.       — Жаль, Марченко, мне тебя. Жаль… Но, увы!.. Земля создана для сильных. Мораль меня не интересует. Мертвые солдаты по ночам не снятся. Мы винтики и делаем одно большое дело. И запомни: я давил слабых и буду давить. И пощады от меня пусть никто не ждет.       Он сунул руку в нагрудный карман, вынул сложенный вчетверо лист бумаги и бросил его на стол.       — Читай, миролюбец! И ты, Якуценя. Пригодится на будущее.       Я брошенный взял лист, развернул его. Сеня сел рядом. Письмо было следующего содержания:

«Командиру батальона. Объяснительная записка. Докладываю Вам, что сегодня на мне было произведено неуставное взаимоотношение. Очень болея за честь коллектива и желая с честью выполнить интернациональный долг по защите свободолюбивого афганского народа, я хотел вступить в бой с бандой душманов. Но ком. роты к-н Марченко Д.С. решил не трогать банду, а отпустить ее своей дорогой, потому что у него замена, он не хотел рисковать, и он спешил в роту. Когда я пытался выстрелить в главаря, с-нт Сафаров Г. сбил меня с ног, а к-н Марченко ударил меня. А потом еще и его заменщик (фамилии пока не знаю) обещал мне разбить лицо. Требую наказания вышеуказанных лиц. Рядовой Киреев Н. С.».

      В записке была сделана масса ошибок.       — Ну, что скажешь? — Спросил Тима.       Я сложил лист и протянул его майору.       — Никогда не думал, что у Киреева так плохо с грамотой.       — Это сейчас меня меньше всего интересует. Ты отвалил ему пиздюлей?       — Отвалил. Причем с большим удовольствием!       — Что ж, тогда будешь объясняться перед прокурором, — Жестко произнес Кравченко. — А я умываю руки.       — Не забудь только докладную прокурору написать. — Бросил я.       — Слушай, Даня! — Взревел Тимур, густо краснея. — Ты меня совсем за падлу считаешь? Святоша, мать твою! А я, значит, дерьмом заниматься должен… Ну что ты целку из себя корчишь?! Тебе ведь совсем не хочется садиться в следственный изолятор! И ты хочешь, чтобы я тебе помог, и надеешься на меня, и правильно делаешь, что надеешься. Потому что я не забыл нашу дружбу! Я не предатель и не подонок! И ты в этом убедишься! На! Бери! Я отдаю тебе это письмо, делай с ним что хочешь!       — Письмо мне не нужно. Оно адресовано тебе, — спокойно ответил я и встал.       — Сядь! — Рявкнул комбат. — Я тебя не отпускал, потому что это еще не все. Будь добр, ответь мне: почему ты не доложил об аресте Якуцени?       Мне было плевать, стучал на меня заменщик или нет, в этот миг я мог ожидать чего угодно, и как раз в эту минуту в дверь постучали, и в комнату вошел дневальный.       — Товарищ майор, лейтенант Макшеев вышел на связь.       Тимур кивнул Сене:       — Узнай, что у него там?       Тот выскочил в коридор и побежал к радиостанции. Но вернулся буквально через несколько минут, несколько бледный и потрясенный.       — Ну что там? — Спросил тима, когда старлей зашел в комнату. Я-же сидел на койке, закрыв глаза, будто спал.       — Группа возвращается без оружия.       — Что? — Хрипло выдохнул Кравченко. — Что значит — без оружия?       От услышанного, у меня внутри все рухнуло и я напрягся всем телом, слушая дальше.       — Это значит, что его там нет. Ни одного ствола…       Комбат вышел на середину комнаты, за ним с грохотом упал стул.       — Ну, курвы копченые! Я прямо не знаю, что с вами делать! Я вообще не знаю, что с вами делать! Это какой-то идиотизм, а не служба! Вы хоть понимаете, похуисты, что произошло?!       Он так кричал, что его, наверное, было слышно у шлагбаума.       — Может, Макшеев плохо искал? — Тихо сказал я, побелев.       — Молчать! — Взревел майор. — Не хочу слушать никаких объяснений! Все, Марченко, иди под суд. Лопнуло мое терпение, дружок хреновый! Ты, Якуценя, сейчас же принимай роту.       Он метался по комнате, задевая стол, стулья, тумбочку. Потом схватил письмо и сунул его в нагрудный карман.       — Якуценя, поднимай роту по тревоге! Сейчас я сам буду наводить порядок… Марченко — под арест! Снимай весь этот маскарад с себя, ни патроны, ни гранаты тебе не нужны… Ну что еще?       На пороге опять стоял дневальный. Испуганно глядя на комбата, он доложил:       — Товарищ майор, «Силикатный» на связи.       — Вот так, — Обмякшим голосом пробормотал Тимур. — Вот так…       «Силикатный» был позывным штаба дивизии.       Мы остались с Сеней вдвоем. Я не мог на него смотреть и с каким-то сумасшедшим упорством растирал ладонью капельки водки по листу плексигласа.       — Не верю! — В сердцах крикнул я — Все не то!       Я почувствовал, как в комнату вошел Тимур. Несколько секунд стояла тишина. Он почти вплотную подошел ко мне и сквозь зубы сказал:       — После всего этого мне остается только презирать тебя.       «Рота, подъем, тревога!» — Раздался истошный крик дневального в коридоре. И в ту же минуту загремела, заклацала, затопала разбуженная рота. Кравченко оборвал тесьму, на которой висела шторка, прикрывающая схему района. Сдержанным голосом он сказал:       — Якуценя, довожу тебе обстановку. Только что на кишлак Бахтиаран напала банда душманов. Вооружена автоматами, пулеметами и винтовками, численность ее пока не установлена. Кишлак обороняет группа бойцов народной самообороны. Поднят по тревоге и, видимо, уже находится в пути отряд царандоя. Афганские товарищи просят о помощи… Времени нет, три минуты тебе на проверку личного состава, и по машинам. Я еду с тобой.       Сеня тут же подхватил амуницию и вылетел из помещения, а я, чувствуя, как больной злостью и яростью наливается мое дрожащее тело, рявкнул:       — Да пошло оно нахер!       После чего сам пулей выбежал из помещения с целью взять автомат и прочее. Моя рота без меня никуда не поедет…

***

      Эхо, застрявшее в узком коридоре между скал, сгустило грохот колонны до дрожащей пронзительной ноты. Лишь когда горы внезапно расступились и, куда хватало глаз, до самого горизонта раскинулась зеленая зона, мы услышали редкие хлопки выстрелов.       Снизив скорость, машины свернули с шоссе на ухабистую грунтовку. Мы ехали мимо бесформенных останков построек, задевая антеннами ветви сухих деревьев. Над головой, в еще сыром, несозревшем рассветном небе плыли блеклые мазки тумана, смешанные с грязным дымом выхлопов. Все вокруг было неживым, заброшенным, давно покинутым людьми: изрезанные трещинами дувалы, высохшие кусты и деревья убогого сада, что погиб в неравной борьбе с солнцем и безводьем.       Машина комбата остановилась, и Кравченко, опережая пылевой столб, быстро опускающийся на броню, спрыгнул на землю. Размахивая руками («Глуши двигатель!»), он пошел вдоль колонны. А когда затих последний бронетранспортер, я отчетливо услышал звук боя. Он то нарастал, сливаясь в сплошную частую дробь, то редел до отдельных выстрелов, затихал на минуту и снова тарабанил, как внезапно начавшийся майский ливень.       Спрыгнув с БТР, я стоял у покосившегося дувала, глядя на реку, лежавшую у кишлака. По кипящему глянцу ее воды тяжело стелился дым от горящего деревянного моста, что говорило лишь о том, что нам в любом случае придется идти вброд. Сеня лежал у речного берега, глядя на берег противоположный, словно пытался отыскать хоть какой-то способ добраться до злополучного кишлака и, в конце концов, поглядел на меня. Я ждал этого, молниеносно вскочил на ноги, сделал три огромных прыжка и упал рядом с ним.       — Херовые у нас дела, — Сказал я. — «Духи» хорошо подготовились. Возможно, они сейчас смотрят на нас из-за того дувала. На дурняка реку не перейдешь — заметят и перестреляют… Что я могу тебе посоветовать? Попытайся переправиться маленькими группами вдоль моста. Дыма много, он надежно прикроет. Будет немножко горячо, но другого выхода у тебя нет… Если не возражаешь, мы с Сафаровым перейдем первыми.       Я тут же перекатился к самой воде и, подняв автомат над головой, быстро вошел в реку. Сафаров плюхнулся в воду после меня, промолотив ногами мимо старлея.       Дувал вдруг засверкал, словно усыпанный кусками битого зеркала, и круглые камешки на берегу ожили, зашевелились, запрыгали, как горошины по раскаленной сковородке. Нас заметили, по нас стреляли, не давая поднять головы. Искрами трассеров огрызались с берега автоматы, покуда я шел, пробиваясь своим отяжелевшим телом сквозь несущиеся массы воды. Река все не хотела заканчиваться, как и я не хотел умирать сегодня…

***

      Сафаров вышел из воды, упал на колени и пополз к обрыву. К потемневшим от воды куртке и брюкам прилипли комья глины и песок. Наверху, почти незаметный в пожухлой выгоревшей траве, он открыл огонь. Следом за ним, шатаясь, ступил на берег я и упал на камни в метре от воды. Я не двигался, не поднимал головы, пока рядом со мной не повалились вышедшие следом солдаты. Только тогда я тяжело поднялся и пошел по гальке, дав команду:       — За мной! Наверх!..       Мою команду эхом повторил Сеня где-то позади, когда мы с Сафаровым начали продвижение по кишлаку. Селение встречало нас огнем из окон, из-за дувалов и проходов. И мы отвечали. Короткими очередями, брыкаясь огрызался АКС в моих руках, а в один миг, вслед за «осами» пуль послал толстого «шершня» ВОГ из подствольного гранатомета, который разорвался у саманной постройки, заставив замолчать двоих стрелков. Стрекотал пулемет Сафарова, отчего гуляли по располосованным трещинами дувалам султанчики глины и гальки, глохли автоматы и рвалась плоть того, кому не посчастливилось попасться у нас на пути.       Якуценя свернул, уходя за дувалы у арыка, Незамаевы с еще тремя бойцами штурмовали дом, перед которым до этого работала пулеметная точна, а мы с Сафаровым рвались вперед, к главной площади кишлака, где активнее всего разгоралась стрельба. Добежав до туда, мы не ошиблись, бой действительно приняли «зеленые». Царандой, афганская армия, говоря проще. И поняв, что «шурави» поддерживают их, стали биться уже увереннее, методично перемалывая басмачей. Где-то позади тупым ударом было разбито оконное стекло, после в одной из глинобитных построек раздался взрыв ручной гранаты. Я не придал тому значения, короткой очередью свалив рослого моджахеда, после чего ушел правее, уходя в пересохший арык и двигаясь к другой улице. Бой постепенно начинал утихать, с тем как заволакивало дымом улицу.       Я, уже замедлившись, вышел к узкой улице, где дыма было больше всего. Слева от меня, метрах в ста стоял колодец, из ведра которого огромными глотками пил Киреев, а рядом с ним стоял сухонький, сгорбленный старичок, поглаживая тонкую козлиную бородку. Еще четверо солдат стояли рядом, а издали приближался Якуценя. А старик, внезапно, посмотрел в конец улицы, но не на меня, а на проход, уходивший к другому саманному дому и, засеменив туда и возведя руки к небу, хрипло закричал:       — Шахло! Шахло!       — Атас, пацаны! — Крикнул кто-то из бойцов! — Басмачи!       Я смотрел в конец улицы, где, часто перебирая тоненькими ножками и вытянув руки вперед, бежала в сторону колодца девочка в длинном бордовом платье с золотистой вышивкой. За ее спиной, у дувала, стоял высокий худощавый парень в черной рубашке, перепоясанный кожаными ремнями. Он так неожиданно выскочил из-за угла, что сам опешил и, застыв на месте, медленно поднимал к груди автомат.       — Незамаев, ложись! — Раздался пронзительный крик.       Миша с побелевшим лицом стоял посреди дороги.       — Да падай же ты! — Пытался доораться до него Сеня.       Все произошло в считанные секунды. Душман откинулся назад, будто автомат, который он поднимал, был страшно тяжелым, расставил пошире ноги и посмотрел по сторонам.       — Шахло-о-о! — Еще громче завыл старик.       Застрявший посреди площади Незамаев не позволял бойцам выстрелить в душару. Меж тем я не думал ни секунды. Замолотив ногами и поднимая пыль, я подбежал к ребенку, неловко прижав девочку к груди, но сам не удержался и упал на колени. И сразу, может мгновением раньше, выстрел. Пошло куда-то за меня, и сразу, со всех сторон ответно, и от «зеленых» и от наших загрохотала пальба. Дух а ударило и развернуло, и, буквально в тот же миг мою спину пронзило несколько мощных ударов, что повалили меня на землю, заставляя чувствовать хлюпающую кровь. Но стрелял, не дух, а где-то сзади, со стороны наших…       Но мне уж было плевать, я знал, что сейчас, похоже, мне конец. Но я был не прав. Подскочившие Незамаевы поднимали меня, а мои скрюченные пальцы волочились по вязкой багровой пыли с кровью. Девчонка встала с протяжным криком и куда-то побежала, а ко мне подошел Якуценя.       — Бинт! Скорее-же, бинт! — Кричал он.       Я не видел, как на моей «хэ-бэ» расползалось темное, словно от протекшей ручки пятно. А меж тем, бойцы вились надо мной, матюгались, стягивая с меня форму, а я только и мог вычленить более-менее членораздельные:       — Дышит, братцы, дышит!       — В тень его надо…       — К старику занеси!       — Промедол! У кого-то есть промедол…?       Меж тем, над кишлаком поднималось солнце. Зной тянулся над задымленной площадью, и я чувствовал всем телом, как быстро высыхает на мне влажное, вымазанное в речной глине «хэбэ», как деревенеет и теряет гибкость. Я неудержимо зевал, меня тянуло ко сну, хоть и было больно.       Я лежал на носилках в тени дувала, прикрыв рукой вспухшую обожженную щеку. Я слышал, как ругался Сафаров, приказывая душманам встать лицом к стене, как афганские солдаты выносили из дома и осторожно опускали на землю тела погибших защитников кишлака, как моложавый афганский капитан чисто, почти без акцента, с неестественным пафосом рассказывал Кравченко:       — Теперь Абдулхана и его банду будет судить народ. Он хотел, чтобы дехкане, женщины и дети Бахтиарана стали его рабами. Мы почти два года дрались с ним. Сегодня очень хорошо мы работали, но если бы не… — Он долго подыскивал нужное слово, — Если бы не храбрые солдаты отряда самообороны, то все жители Бахтиарана стали бы заложниками Абдулхана… Вот командир отряда самообороны товарищ Анвар.       — Сколько ваших людей обороняло кишлак? — Спросил Тимур Анвара. Капитан перевел вопрос.       — Товарищ Анвар говорит, что из двадцати человек шестнадцать погибло и только четверо остались живы… Но отряд самообороны Бахтиарана был совсем маленький — всего шесть человек.       — Откуда же еще четырнадцать? Женщины?       — Нет, этой ночью на сторону товарища Анвара перешла банда Джамала. Моджахеды отказались воевать против власти и пришли без оружия. Но товарищ Анвар приказал Джамалу принести свое оружие. Товарищ Анвар знал, что банда Абдулхана уже идет из Черной Щели в Бахтиаран. Люди Джамала принесли оружие, они его прятали в горах…       — Товарищ Анвар говорит, что честным афганцам рано еще бросать оружие. Много, очень много у нас осталось врагов… Товарищ Анвар говорит, что люди Джамала искупили кровью свою вину и будут похоронены как герои… Вы ранены, товарищ командир?       У меня кружилась голова. Я с трудом осмысливал все услышанное. Так, значит, все-таки я был прав?       Комбат уже не слушал афганца, и, пошатываясь, шел в тень дувала.       — Нет-нет… Сейчас…       — Бессмысленно… — бормотал Майор. — Все бессмысленно…       На площадь, осторожно протискиваясь через узкие улочки, выезжали бронетранспортеры. Они бодро выли, урчали двигателями, дисциплинированно становились в ряд, и столб пыли, подхваченный горячим ветром, закручивался в спираль, ввинчивался в чистое голубое небо.       Тимур подошел к Сене, поправляя на себе комбез, как будто он был с чужого плеча и тер ему шею.       — Я уезжаю на доклад к командиру дивизии… Ты проверь личный состав, оружие — и домой. Людям надо отдохнуть… Спасибо за службу!       Он протянул ему свою крепкую, горячую ладонь, тряхнул руку. Он вздохнул и, повернувшись, подошел ко Мне.       — Ну что, Даниил Сергеич! — Тима изо всех сил старался говорить бодрым, даже веселым голосом. — Отвоевались? Не горюй, вылечат тебя. Рана не опасна. Сейчас «вертушки» прилетят, и первым бортом тебя отправят в госпиталь… Будем прощаться? Не знаю, увидимся ли когда-нибудь?       Я приоткрыл глаза, посмотрел на майора, словно не узнавал его.       — Прощайте, товарищ майор…       Кравченко постоял в нерешительности и как-то неестественно, словно с большим усилием, приложил ладонь к своей груди.       — Если можешь, Даня, то… прости.       Потом он махнул рукой, повернулся, поправляя на голове кепи, и быстро зашагал к бронетранспортеру.       Якуценя смотрел на меня. Наши взгляды встретились.       — Это Киреев? — Едва слышно спросил я его.       Он не ответил, поднялся на ноги и сделал несколько шагов по дороге, не замечая никого вокруг. Старлея душили слезы. Слезы непонимания смысла войны, когда боец стреляет в своего командира. И когда трещащая по швам дружба еще держится просто потом, что друг в беде не бросит…

***

Настоящее время       Кусок за куском мяса косули отправлялись в чашу, стоявшую прямо на кухонном столе, что мы использовали как разделочный. В окончании рассказа все приумолкли. Я отложил в сторону нож, принявшись вытирать руки полотенцем, куда-то в одну точку уставилась Моника, осмысливая услышанное, скребла ножичком по разделочной доске Сайори, снимая тончайший слой стружки, и лишь Тимур, вздохнув, горько ухмыльнулся и, положив нож на стол, сказал:       — Честно говоря, за все двенадцать лет не понимаю, почему мы с тобой друг друга не поубивали…       И вроде-бы он действительно был прав в этих словах, да только меня это немного задело и я, взглянув Тимуру прямо в глаза, сказал:       — Да потому что у меня, дурень, родней тебя нет никого. Мы с тобой дерьма хлебнули и срались столько, но ты все равно кореш мой, какие бы разногласия не случались. Тим, давай больше не будем об этом, просто прошу тебя. — Под взгляды девушек, я поднял вверх согнутую в локте руку и протянул ее другу в жесте «дай лапу».       Тимур улыбнулся и, с хлопком ударив мою руку своей, крепко сжал ту, ответив:       — Хорошо, забились, братишка.       Крепко сжимая его сухую, шершавую «лапу» и, глядя в его выразительные серо-голубые глаза, я в очередной раз убедился: он мой братишка, что бы не случилось, и ничто не может это изменить…