Ангел смерти

Кожа под пальцами рвется, как пергамент, и костяшки пачкает темным багрянцем, почти чернотой. Хэ Тянь медленно склоняет голову на бок, щурится холодно и безлико. Хватка на чужой глотке становится сильнее. Взгляд отрешенно скользит – вдоль и мимо, насквозь. Выхватывает детали. Медальон на шее. Обручальное кольцо на пальце. Заметно округлившийся живот. Она была чьей-то девушкой. Невестой. Вскоре могла стать матерью. У нее была жизнь, учеба или работа, семья – родители, братья, сестры. Друзья. Интересно, она сожрала кого-нибудь из них? Может, того, кто подарил ей это кольцо? Приступ колючего смеха резко и больно царапает глотку – Хэ Тянь сжимает зубы крепче, глушит порыв. Тварь не вырывается, только тянет свои костлявые, уродливые руки к нему и хрипит. Жрать хочет. Единственная оставшаяся потребность, заставляющая тащиться вперед. Хоть какая-то потребность. В сущности, то же самое заставляет тащиться вперед и их самих. Они находят припасы, останавливаются на время в относительной безопасности – полной безопасности больше нет, хотя Хэ Тянь не верил в нее и раньше, – а потом опять тащатся вперед. Когда жратва заканчивается. Или когда приходят твари. Все просто. Просто настолько, что хуй знает, зачем это нужно. Тварь в руке продолжает дергаться. Надо бы ее прикончить – мелькает в голове здравая мысль, но почему-то Хэ Тянь медлит. Только смотрит. Он начинает забывать, в чем разница между живыми и мертвыми, а сейчас, в эти самые секунды, границы размываются окончательно. У нее была жизнь. У Хэ Тяня… Хэ Тянь не хочет думать о том, что было – или не было – у него самого. Все сводится к одному: у обоих больше нет нихрена. Ни у кого больше нет нихрена, потому что весь ебучий мир превратился в огромную могилу, проглатывающую всех без разбора. На руках Хэ Тяня крови столько, что она надежным грузом тянет к земле – и именно там, под землей, ему самое место. Пустота жрет его, обгладывает кости жадно, и, если бы кому-то пришло в голову выпотрошить его – внутри обнаружился бы один из тех же полуразложившихся трупов, которые бродят вокруг. Случаются минуты, когда Хэ Тянь вообще не уверен, был ли он хоть когда-нибудь не-мертв. За спиной твари догорает закат, истекающий кровью и цветастой весной – наверное, это показалось бы ему красивым когда-то. Сейчас ему никак. Сейчас вместо того, чтобы смотреть на закат, Хэ Тянь перехватывает обе костлявые руки за запястья одной своей, отводя их в сторону, и задумчиво заглядывает в пустые, тусклые глаза. Он почти делает шаг вперед, ближе к раскрытой безгубой пасти, движимый чем-то вроде апатичного, стылого любопытства. Почти поднимает руку вверх, почти прикасается пальцами к гнилым зубам-обрубкам, почти… Но в следующую секунду чужая бита сносит твари полголовы. Брезгливо поморщившись, Хэ Тянь выпускает из руки запястья, давая туше завалиться назад, и произносит равнодушно, бесцветно. Не оборачиваясь: – Ты испортил мне все веселье. Перед ним тут же появляется лицо, перекрывая вид на закат. Волосы алеют жарким пламенем, губы сжаты в тонкую линию, желваки играют под кожей. Карие глаза пылают яростью так ярко, что слепят и приглушают собой режущий сетчатку солнечный свет. Красиво, – оторопело думает Хэ Тянь и делает глубокий вдох. Затягивается чужой злостью, как дорожкой, и вдруг почти физически чувствует, как легкие захлебывают кислородом, как омертвевшая сердечная мышца лихорадочно качает кровь, как дрожат руки. Как ноет, ноет, ноет где-то там, в солнышке. И он жив. Охренительно и страшно жив. Рыжий впивается в Хэ Тяня таким взглядом, что кажется, снесет сейчас своей битой и его голову – а Хэ Тянь смотрит на него, как на сошедшее с небес божество, убивающе прекрасного ангела смерти, которому он без сомнений подставит под удар голову, глотку, сердце. Все, что тот попросит. Вот только Рыжий ничего не просит. – Какого хуя, мать твою? Сдохнуть захотел? – вместо этого рычит он тихо, обманчиво спокойно, но Хэ Тянь отлично знает, как много за этим спокойствием скрывается. Чего Рыжему такое спокойствие стоит. Истерично ебашащее о грудную клетку сердце начинает жалобно скулить – и это больно, пиздецки больно. Лучше бы ты мне врезал, – думает Хэ Тянь, но вслух говорит: – Может, и захотел, – это должно было прозвучать, как шутка, Хэ Тянь даже губы ломает в улыбке такой широкой, что кажется, скулы трещат по швам. Но это не срабатывает так, как задумано. Нихрена не срабатывает. Шутник из Хэ Тяня всегда был хуевый – не в последнюю очередь из-за того, что в его шутках обычно шутки слишком мало. У него все и всегда – слишком. В глазах Рыжего на секунду мелькает беспокойство, и Хэ Тяня бессознательно тащит вперед, ближе, ближе, успокоить, защитить – но беспокойство уже гаснет, перекрываясь новой волной ярости. Рыжий придвигается к нему вплотную, хватает снизу за челюсть, впиваясь пальцами в скулы, и рычит Хэ Тяню в лицо так, что тот чувствует горячее дыхание на своих губах. – В следующий раз я не собираюсь спасать тебя, ублюдок, – и на несколько секунд они застывают, прожигая друг друга взглядами. Ебучий пиздеж, – мог бы сказать Хэ Тянь, и он уверен, что они оба это знают. Потому что Рыжий спасает его всегда. Снова, снова и снова. Во всех возможных, сука, смыслах. – Я и не просил меня спасать, – вместо этого чеканит он холодно, равнодушно, пока сердце колотится о ребра сильнее и рвется туда, вперед, в знакомые руки. В ответ Рыжий какую-то долю секунды морщится так, будто получил коленом под дых, и этого могло бы хватить для того, чтобы Хэ Тянь пожалел о своих словах. Но не хватает, потому что их общая, разделенная на двоих вселенная выстроена на пепле и это ее запчасти: когда они не бьют друг друга кулаками – они бьют друг друга словами. Когда они не спасают друг другу ебучие жизни – они ебучие жизни друг друга рушат. Хэ Тянь не знает, что произойдет, если развалится даже это, если его личная константа окажется погребена под одной из могильных плит нового сраного мира вокруг них. Боится узнать. Каким-то удивительным, охренительным образом Рыжий даже в этом ебнутом, разрушенном мире может оставаться таким яростно живым, что Хэ Тянь тоже живым становится, когда с его яростью соприкасается. И это – единственное, что может заставить его держаться подальше от гнилых зубов тварей, заставить двигаться вперед. Хотя, возможно, дело не в ярости. Возможно, дело в самом Рыжем. Но Хэ Тянь боится узнать. Потому что в душе не ебет, что после с этим знанием делать. Иногда он почти задумывается о том, что у них на двоих могло бы быть, если бы мир не провалился в бездну, но тут же ментально хватает себя за глотку и душит эти мысли в зародыше. До того, как они полноценно вспыхнут в сознании и заставят его окончательно свихнуться к хуям. Наконец отступив на шаг, Рыжий выпускает его челюсть из хватки, мажет напоследок упоительно злым взглядом и резко разворачивается, чтобы уйти. Ангелы смерти должны забирать человеческие души, но сколько бы Хэ Тянь ни отдавал свою, гнилую, навечно кровоточащую – Рыжему она не нужна. Рыжему ничего от него не нужно. Вселенная гаснет. Стягивается. Схлопывается в черную дыру. Конечная. Крушение уже разрушенного мира. Хэ Тянь смотрит в его удаляющуюся спину, подсвеченную догорающим солнцем, и смаргивает призрачные крылья, которые ему за этой спиной виднеются. Почти воет от потери, когда жизнь вытекает из него, капает с кончиков пальцев темным багрянцем. Заставив себя сделать глубокий вдох, который нихрена не ощущается, как вдох, Хэ Тянь вытирает испачканные пальцы о подол футболки, наклоняется, подхватывая свой валяющийся в стороне глок, и идет в ту же сторону. Потому что, если у твари единственная потребность – сомкнуть на ком-нибудь челюсть. То единственная потребность, которая осталась у Хэ Тяня – следовать за Рыжим.