Drops

Шиноби, настоящий шиноби, которым восторгаются дети, которому старики доверяют судьбу поколений, — зверь изящный, почти грациозный, непредсказуемый, по породе своей словно уличный кот, у которого лапы пружинят пластичными мышцами и вспарывают доверчиво протянутую руку тонкими лезвиями полупрозрачных когтей. Настоящий шиноби — рябь на воде, выверенное движение твердой руки, острие гильотины, что рушится на шею в одно мгновение, с неизбежной стремительностью рассекая воздушные завихрения над тяжелой головой преступника. Настоящий шиноби — тень от тени, эмиссар своего Каге, обезличенный, обесцвеченный медиатор, блеклая фигурка на шахматной доске, закрывающая грудью грузный силуэт Короля. Наруто Узумаки никогда не был настоящим шиноби и стать им совсем не пытался. Он любил себя обманывать, чертовски любил, но для того, чтобы назвать себя образцово-показательным ниндзя, имея перед глазами три десятка примеров действительно показательных, язык у него повернуться не мог никак. В его поведении не было ничего непредсказуемого: когда живешь один, особенно когда живешь один, подсознание само собой встраивает в твое расписание цепи приятных банальностей, призванных воссоздавать те тепло и уют, ту стабильность, ту ласковую повседневность, которую для детей создают родители, когда те начинают взрослеть. Вернуться домой — значит, сказать «я дома», даже если в твоих четырех стенах не было никого, кто мог бы в ответ спросить, как прошел день. Приготовить поесть — значит, пожелать самому себе вместе с толпой своих комплексов и тараканов приятного аппетита, улыбнувшись отголоску тревожного эхо, разбредающегося по полупустой кухне. Ложась спать, вещи оставлять в беспорядке, терзая себя призрачной надеждой на то, что чьи-то заботливые, нежные руки с утра обязательно разгладят каждую складочку, а просыпаясь, ощупывать влажными глазами родную пустоту, гнетущее ничего, разросшееся, заполнившее собой все пустоты спальни, и думать, что стоит с ним поздороваться — вдруг ответит. Наруто был шумным, был броским, был «из ряда вон», «всему вопреки», «во что бы то не», он был мучительно неясным, тревожным, хаотичным, как пламя, охваченное ураганом, но все это на заданиях. Все это — на поле боя, где кунаи свистели, где проливалась кровь, где в горле острой рыбной костью застревали вопросы о долге, о чести, о справедливости, ответить на которые шестнадцатилетний ребенок, даже будучи тысячу раз гением, ни за что бы ни смог. Дома он был маленьким мальчиком, который снова и снова, из раза в раз повторял свои трепетные детские ритуалы, и каждый раз думал, что пора бы уже завязать. И не завязывал. У него было много достаточно глупых и зачастую бессмысленных привычек. Он любил, например, строить замки из картонных стаканчиков из-под рамена, или есть руками, даже когда рядом находились палочки, или заворачиваться в плед и лежать неказистым червяком на холодном полу, бездумно глядя в истрескавшийся потолок. Но самой дорогой его привычкой, самой любимой, самой болезненной, всегда оставался Саске. И Наруто никогда не уставал к этой привычке возвращаться. Бросаться в нее, как в снег, позволять ей себя пережевать, проглотить, переварить. Казалось бы, что тут такого: живи со своей тяжестью, со своей невыносимой сердечной болью, справляйся с ней как-нибудь потихоньку, мизерными шажочками выходи из зависимости, а если не можешь выйти, то хотя бы не докучай остальным. Казалось бы, что тут такого: человек — это ведь не сигареты, не саке, не инъекции яда в разросшиеся толстыми жгутами вены, человек — это человек, плоть и кровь, живая, думающая, теплая сущность, от него вреда совсем не много, если не брать в расчет физический; но какой к чертовой матери физический вред от того, кто ушел и никак не хочет вернуться? Казалось бы, что тут такого, ну, что тут такого, что тебя оттолкнули, что тебя затерли до дыр этой местью, этой честью, этим непониманием; только руки, горячие, мозолистые, в мелких розовых шрамах и коротких светлых волосках на предплечье тянутся к иссохшей от времени раме с такой непревзойденной болезненностью, и замирают, коснувшись стекла, под которым хранится, как драгоценность, лицо дорогого друга, с таким невозможным отчаянием, что не нужно смотреть, не нужно видеть, чтобы почувствовать. Нет в этом ничего такого. Ровным счетом ни-че-го. Но больно Наруто настолько, что звуки в слова не складываются. Ему хочется сказать, мол, довольно, хватит мучить себя, хватит рвать на куски свою душу, хватит себя изводить, но вместо этого наружу пленными птицами рвутся другие слова. — Доброе утро, Саске. И даже рука сама собой тянется — как будто хочет поздороваться с фотографией, вытащить из плоскости объемную руку, и чтобы от нее, как и раньше, обязательно пахло зеленым чаем и древесным углем. — Я дома, Саске. Он разувается торопливо, выскальзывает из обуви, едва не подворачивая стопу, едва не роняя все свое тщедушное тело на пол, как будто кто-то действительно ждет его там, в бедненькой пустоватой спальне, не обжитой, не уютной, замусоренной и отсыревшей. — Как у тебя дела? Наруто хочет сказать: у меня все чудесно, все замечательно, поэтому и у тебя должно быть, но молчит в ожидании ответа на вопрос, а потом задает следующий: — Думаешь ли ты обо мне? И на него, как и на множество прочих, ответа не получает. Только электрический ток посвистывает в проводах, напевая мотив колыбельной. Ему кажется тогда, что он — самый одинокий в мире человек, что ни единой души не осталось ни в Конохе, ни в стране Огня, ни где-либо за ее пределами; есть только он и Дамоклов меч одиночества, опасно раскачивающийся на конском волосе под потолком. — Сладких снов. Целый день — череда последовательностей. Глупых закономерностей. Детских ритуалов, которые приносят уже не уют, не покой, не чувство защищенности, а густую тоску, расползающуюся дегтярными пятнами по сердцу. У Наруто сил нет думать вот так постоянно, вечно прокручивать в голове момент за моментом, искать за собой вину, признаваться в том, чего не совершал, но он снова выходит один на один со своей слабостью и снова бросает попытки научиться жить без него. — Спасибо, что не прогоняешь. Наруто знает, что единственный Саске, который его никогда не прогонит, — этот, пойманный рамой, хмуро сводящий брови под толстым стеклом, тринадцатилетний, замерший, как жучок в капле еловой смолы. И Наруто сидит над ним, сложив ладони козырьком, ждет, что смола начнет таять под теплом его руки, и что продрогший жучок, тяжело перебирая липкими лапками, выползет наружу — к нему в ладонь. Но он снова остается один. Об этой иррациональной одержимости с Наруто говорят намеками, так, словно он их понимает. У него ничего не спрашивают, но неизменно ждут ответа, а он упирается ладонями в лоб и обрушивает голову на колени, потому что не может придумать, что же от него хотят окружающие. Все их попытки кажутся неказистыми, глупыми, и каждую из них Наруто по-своему ненавидит: он ненавидит то, как отчаянно Киба доказывает, что дом его пропах унынием и жалостью к себе, он ненавидит то, как Сакура всякий раз, когда приходит в гости, упорно переворачивает фотографию в надежде, что однажды Наруто оставит ее лежать вот так, ничего не предприняв, он ненавидит то, как Ирука с Какаши двумя соловьями заливаются о связях, которые необходимо рвать, бравируя жизненным опытом и авторитетом. Только Сай говорит прямо: брось думать о Саске, вычеркни его из своей жизни, забудь его, как страшный сон. И Наруто не уверен, что эта прямолинейность многим лучше неуклюжих намеков. Дни в Конохе летят незаметно. Месяцы сменяют друг друга быстрее недель. Наруто взрослеет, Наруто учится бить наотмашь, ступать с осторожностью дикого зверя, не атаковать первым и не недооценивать себя. Из него, фиглярственно-шутовского, разрушительного, непоследовательного вылупляется, как бабочка из куколки, абсолютный профессионал — и рука у него не дрожит, и глаза он щурит совсем по-взрослому, как будто понимает все, что написано между строк, и даже голос становится ниже, лишь срывается иногда, дает хрипотцы, когда приходится говорить о наболевшем. Проходят годы. Долгие годы. Мир исчезает в отражении двух распахнутых голубых глаз и вновь зарождается, восстает из пепла, как феникс. За окончанием следует начало, за началом — окончание; плотно вплетает судьба оглушенного переменами мальчика в свой цикл, забрасывает в жернова отлаженного механизма возобновления и перемалывает в муку. Мир пророчит ему великое будущее, судьбу победителя, мир играет с ним в кошки-мышки и решительно уступает, поддается, падает в лисьи клыки, потому что от Наруто убежать невозможно — он слишком быстро бежит. Но сколько бы лет ни прошло, сколько бы ни свершили, ни создали две ладони, что тянутся к солнцу и пахнут коричными палочками, целая жизнь Наруто — череда надоевших последовательностей. Набивших оскомину детских ритуалов, на которые никто уже даже внимания не обращает — настолько притерлись, настолько укоренились. Целая жизнь — череда прикосновений к холодному стеклу фоторамки и множество блеклых улыбок, въевшихся в губы тысячу жизней назад. Все изменения, какими бы фантастическими, невероятными они ни были, текли за пределами этой косматой головы, происходили вовне, в то время как в душе у Наруто все так же зияла сквозная дыра, и ничего не менялось, как бы сильно он ни хотел — боль оставалась болью. Она каждый раз настигала его, как первый. — Выкинь уже ее к чертовой матери. Сантименты — непозволительная роскошь в твоем положении. Но что-то поменялось. Теперь он был рядом. Правая рука Хокаге. Самый верный друг. Никем не понятый. Никем не принятый. Свой среди чужих. «Тень от тени» — каким и должен быть настоящий шиноби. Он держит спину ровно, горделиво, будто колышек вбили в лопатки, он высоко поднимает подбородок, он смотрит пристально и томно, вовлекая другого в болотную вязь, терпкую горечь холодного взгляда — взгляда убийцы, взгляда преступника, взгляда дьявола, взгляда безумца. У него всегда поджаты бледные губы. У него всегда подрагивают кончики пальцев. Он кажется живым, но не живой, а переживший — переживший семью, переживший дружбу, переживший вражду, переживший Ками и Они, переживший солнце и луну, переживший себя самого. Он смотрит — и у Наруто от этих внимательных глаз что-то внутри вдруг обрывается дрожащей струной сямисэна, пронзительно взвизгнув напоследок. Он смотрит — и у Наруто дрожат колени, будто он и не Хокаге вовсе никакой, а глупый, отчаянный мальчишка, впервые увидевший в глазах товарища ненависть, на которую не способны глаза врага. Он смотрит — и Наруто… И Наруто… — Это память. Я не могу с ней расстаться. Стекло затерто до дыр. Мутные белые разводы — слезы, и под скопищем пятен, под слоем пыли тревожным напоминанием спят отпечатки обветренных губ. И Саске смотрит на него из-под рамы, тринадцатилетний, замерший, как жучок в капле еловой смолы, и брови хмурит совсем как теперь, стоящий по правую руку, и сердце сжимается в трогательный горячий комочек. Все встает на круги своя. Все возвращается на свои места. Все повторяется снова.