Drops

Вот уже третью неделю Наруто терпеливо ждал увольнения. Всякий раз, когда в кофейне мелькала фигура строптивой хозяйки, он провожал ее широко распахнутыми влажными глазами и думал о том, что вот-вот его выгонят, выставят за порог, дав на прощание подзатыльник тяжелой раскрытой ладонью, не заплатив ни одной йены за его наинелепейшие попытки сделать из себя рабочего человека. На него, с его кривыми руками, с его неопытностью, с его глупостями и баловством, в ответ и хозяйка, и посетители смотрели, как на последнего идиота, но он и не думал удивляться, ведь это, в конце концов, была не первая его подработка, на которой у него ничего не выходило. Он был отвратительно неловким добрую половину своей жизни, невнимательным, непоследовательным, и, как бы часто он ни принимал риталин, как бы часто он ни успокаивал нервы сытными обедами, как бы часто ни тренировал концентрацию глупыми задачками из разряда «посчитайте картинки», «назовите цвета», «запомните и перескажите», все равно все валилось из рук. В свое время совесть вынудила его уйти из шиномонтажа: от мысли о том, что из-за некрепко закрученной гайки может по миру пойти целая человеческая жизнь, по его позвоночнику ползли боязливые мурашки. Он не выдержал работы официантом, потому что по натуре свободолюбивый, самодостаточный и экспрессивный Наруто не был терпелив настолько, чтобы вынести неловкие заигрывания, взгляды исподлобья, снисходительные улыбки в ответ на просьбу повторить невнятно произнесенный заказ и, конечно же, буйно цветущее неуважение. Наруто не мог сладить с собаками, которых брался выгуливать, не мог найти подход к детям, с которыми вызывался нянчиться, он не мог косить газоны, не мог чистить бассейны, не мог развешивать одежду в магазинах, потому что рутинная работа его раздражала. Из него выходил отвратительный продавец-консультант, промоутер, коммивояжер, оператор, а и теперь — еще и просто невыносимый бариста. Он забывал пропорции, терял ложки, обжигался, пачкался, ронял стаканчики, не отдавал сдачу, неправильно писал имена; у него сносно выходил один только апельсиновый латте с шоколадной крошкой, и те, кто приходил к нему в третий, а то и четвертый раз, очевидно, из жалости, стабильно заказывали только его, наученные горьким опытом. Действительно горьким. Наруто не умел вмешивать сахар на глаз. И несмотря на все эти неурядицы, на горький кофе, на ожоги парным молоком, на цыканье, кислые лица, вопли хозяйки, ему невероятно нравилось работать, и потому уходить совсем не хотелось. Он по жизни любил, когда руки чем-то заняты, когда голова работает сразу в нескольких направлениях, когда люди, не важно, довольные им или недовольные, стояли перед ним так близко, что можно было услышать запах их дезодоранта, высмотреть крошечную родинку на правой щеке, уличить в нервном тике и, улыбнувшись, вызвать пусть короткую, куцую, но все-таки искреннюю улыбку в ответ. Наруто любил людей вокруг себя, даже если они не могли дать ему в ответ ничего, кроме немого осуждения, и каждым шансом привлечь внимание к своей персоне он пользовался, как последним. Со временем он стал делать кофе немножко лучше. То ли наловчился, то ли почувствовал себя должником: четвертая неделя минула, а его все никак не хотели выгонять. Цунаде объясняла свою медлительность просто: мол, Наруто всего-навсего повезло быть обладателем чудаковатого характера и обаятельной внешности, и потому люди к нему тянулись сами собой, хотели они того или нет. Ну, подумаешь, потратят они лишние триста йен на чашечку кислого эспрессо (его, кстати, Наруто не портил — испортить эспрессо было почти невозможно), разве кто-то от этого пострадает? Зато очаровательный мальчик девятнадцати лет от роду с широкой улыбкой, доверчиво зажмурившись, протянет в добавок к эспрессо чашечку латте с неизменным «Подарок от заведения, даттебайо!» И сердце очередного клиента непременно растает, подарив кофейне очередного завсегдатая. Но далеко не у каждого посетителя были столь мягкие сердца. Иногда попадались и хамы, и просто типы с заранее испорченным настроением, которых даже бесплатная чашка хорошего (уже хорошего!) кофе задобрить не могла. Таким типом был Саске Учиха. Он, в общем-то, был им с рождения, и никакой кофе не был в этом виноват. Наруто учился с ним; во всяком случае, так было до тех пор, пока одному из них не пришлось уйти из института, чтобы уделить время психотерапии и разбушевавшемуся дефициту внимания, а второму — перескочить в полицейскую академию, неожиданно вспомнив о семейном деле, от которого он тысячу раз успел отказаться. С тех пор они время от времени виделись в городе, и каждый раз при виде Наруто Саске корчил такое выражение лица, словно видел его впервые в жизни. Ни о какой дружбе и речи идти не могло. Но что-то регулярно заставляло его заглядывать в кофейню. Каждый день, после восьми, хотя он и кофе-то не очень любил. Чаще всего он даже ничего не брал, а если и брал, то лишь с целью потратить противно бренчащую в кармане мелочь, и лишь терпеливо ждал, постукивая продрогшими пальцами по столу, — в восемь заканчивал работать его отец, и Саске, как нашкодивший щенок, зажевывающий поводок при виде хозяина, командующего «к ноге», плелся по пятам за Фугаку, вдруг из строптивого становясь абсолютно покорным. Наруто знал, как писать его имя, но, стоило только Саске сделать заказ, из вредности выводил на картонном стаканчике кандзи левой рукой, чтобы выходило максимально нечитаемо и некрасиво. «Подарок от заведения» он ему тоже никогда не предлагал. Думал, и без него обойдется. Неторопливо переваливаясь через бугры на асфальте, через поребрики, скамейки, дома и фонарные столбы, время шло своим чередом. Текло, переливаясь из одного человека в другого, и вот уже седьмую неделю Наруто терпеливо ждал увольнения, обжигаясь парным молоком и вмешивая слишком много (теперь — слишком много) сахара в кофе. Но все чаще он писал имена без ошибок, все чаще ему в ответ на «подарок от заведения» улыбались, скромно спрятав губы в ладони, все чаще на чистых, шуршащих бумажных салфеточках вместе с монетками чаевых оставались чернильные пятнышки, застывшие в форме цифр телефонных номеров. Все чаще казалось, что его, в общем-то, никто и не собирался увольнять. Саске все так же приходил каждый день. После восьми. Галстук развязан, рубашка торчит из-под куртки, на голове кавардак, и глаза еще такие тоскливые, взгляд — тягучий, как патока, как гречишный мед, как мазут и деготь. На дворе стояла поздняя осень, ветер разносил по улицам хрустящей поталью опавшие листья, и острые скулы цвета слоновой кости трогал тоненьким ситцем легкий румянец. Наруто смотрел на эти живые, подернутые пунцом изгибы и линии рельефных костей, заглядывал в неприступную крепость темного взгляда, блуждал хаотично глазами по точеным обветренным губам, по острому подбородку, по бровям, сведенным в гримасе раздражения и усталости, и бессердечно коверкал имя на картонном стаканчике. И сахар забывал положить. Саске не заслуживал сахара. Саске приходил каждый день; потому что-то в душе у Наруто жалобно взвизгнуло, когда тот не пришел. День — не пришел. Два — не пришел. Все двигалось в привычном темпе, ползло, переваливалось, перетекало, но брешь в сознании, вызванная Саске, выпавшем из этого ровного ряда привычных последовательностей, не давала покоя. Проходил мимо окон кофейни торопливый Фугаку, держа на невидимом поводке покорную жену, проходили недосыпающие завсегдатаи, проходили сотни людей каждый день, мелькали в ноябрьских лужах лакированные туфли и замшевые ботинки. Наруто нервничал. Нервничал, но признаться себе в этом не мог. «Заболел, может, — думал он про себя, посыпая шоколадной крошкой апельсиновый латте для какой-то понурой черноглазой девочки. — Людям, в конце концов, свойственно заболевать». На пятый день, когда тревога начала проявляться покусыванием губ, простукиванием всех деревянных поверхностей и частыми попытками вырвать несколько клоков из макушки, он объявился. К концу подходила девятая неделя работы, на улице кружились в медленном вальсе первые снежинки, погибающие, едва коснувшись земли. Несколько таких осели на отросшие черные вихры и застыли в них, как бабочки, насаженные на булавки. Наруто нервно сверялся с циферблатом на правой руке: было без пятнадцати десять. От этого несоответствия у него дергалась переносица. Он терпеть не мог сбои в привычном ходе вещей. — Припозднился чего-то, — ляпнул Наруто, протирая мерную ложку мятым передником фартука. Саске сделал вид, что ничего не услышал. Только хмыкнул себе под нос и отвернулся. На его щеке тремя сизыми пятнами, едва заметными на бледной коже, лежало бремя свежей пощечины — пощечины Наруто получал с завидной регулярностью и в детстве, и теперь, и опознать последствия труда ему не составляло. Может быть, Саске и не собирался с ним говорить ни о чем, может быть, ему вообще не хотелось рот открывать, но Узумаки понял его без слов точно так же, как без слов его самого понимал иной раз Ирука. К тревоге примешалось волнение. — Могу помочь чем-то? Временами поглядывая на дверь в ожидании Фугаку, Наруто чувствовал, как внутри него, возникнув из крошечной искорки, разгорается испепеляющий пламень. Все его нутро оголилось, озлобилось, превратилось в одержимость и бесовство, потому что он, Наруто Узумаки, знал от начала и до конца, чьи тяжелые руки били эти прекрасные скулы цвета слоновой кости до посинения. У него в горле комом вставала ярость, нехорошая пелена застилала взор, и тысячи нервных окончаний, оголенных, спутанных, изуродованных одиночеством, выли каждый на свой лад, призывая вывернуться наизнанку уродливой паникой. Саске все так же отводил взгляд и рисовал на лице отсутствие интереса, но в глубине души Наруто знал, что этой скупой отстраненностью он лишь неловко молил о понимании, — Наруто и сам нередко закрывался ото всех, когда становилось мучительно и невыносимо, но лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание. Минутная стрелка мерно отсчитывала десять часов. Фугаку так и не появился. Значит, Саске шел прочь из дома, а не домой. — Вот, держи, — кривенько улыбнувшись, Наруто поставил перед Саске сделанный на скорую руку апельсиновый латте, — Подарок. От заведения. Саске устало поднял на него взгляд и осмотрел оценивающе. На дне его глаз холодно поблескивала боль. — Ты мое имя написал неправильно. Наруто в ответ рассмеялся. Впервые за девять недель Саске принял правила этой дурацкой игры и даже заговорил с ним. Пламя, объявшее внутренности, свернулось уютным калачиком, как лохматая лисица, и удовлетворенно заурчало.