Drops

      У Дейдары легкие руки. Эти руки без труда высекают из каменной глыбы изящные лепестки орхидеи и ввинчивают штихель в затвердевший гипс. Из множества людей, познающих мир глазами и ушами, Дейдара — познает его через прикосновения, тысячи углов и изгибов отпечатывая на ладонях и кончиках пальцев, вшивает завихрения живого и мертвого в хитросплетение папиллярных линий и линий судьбы. Все, к чему он прикасается, вспыхивает, разгорается, расцветает экзотическим цветком и в миг умирает, после себя не оставив ничего, кроме привкуса пороха на языке и чувства искреннего восторга; Дейдара талантлив, строптив и непокорен, и он ни за что, никогда не создал бы себе кумира.       Камень неповоротлив. Под него не течет вода. Он не претворяет искры в пламень. Он не высекает кровь из человеческих сердец. Камень неповоротлив — и эта неповоротливость обивает талант саркофагом. В Ивагакуре Дейдара чувствует себя зверем в неволе, посаженным на цепь волком, которого три раза в день кормят мясом и гладят по макушке, чтобы приручить. Камень неповоротлив, скала недвижима, и не может одна яркая вспышка ее полностью осветить, не может одна динамитная шашка стереть целую гору с лица земли, но Дейдара все равно пытается, начиняет себя, взрывается день за днем, чтобы однажды взрывная волна задела людские сердца.       Он хочет быть значимым и не хочет подчиняться ни Ооноки, ни тем, кто будет после него, поэтому, когда за ним приходят люди в черных плащах, Дейдаре на мгновение кажется, что через них он сможет наконец найти призвание, стать чем-то большим, чем галька под копытами конницы феодала, и поделки его, быть может, разожгут в чьем-то взгляде огонь.       Но Акацки — живые мертвецы. У каждого там — пустые глазницы. Они продали души дьяволу. В них нечего разжигать. И у них, как и у многих других шиноби, есть свой кумир. Имя ему — боль.       Итачи давит на пламень своей многотонной болью, и Дейдара слышит, как под весом этого тяжелого взгляда широко распахнутых глаз хрустят, как раскрошенные позвонки, его оголенные нервы. Он смотрит, как кролик, окольцованный черным бархатом змеиного тела, в эти огромные слепые глаза, смотрит, как наливаются кровью воспаленные склеры, смотрит, как дрожат ресницы, слипшиеся от соли, еще вчера бывшей слезами, и динамитная шашка, готовая подорвать гору, тухнет и размякает в холодной мутной воде. Его тело, распятое на глиняной стеле, стекает на землю кровавым месивом и костной мукой, и от легких рук, от яростного взгляда, от фарфоровой кожи, от соломенных волос не остается ничего, кроме сломленной воли и порабощенного разума.       Дейдара талантлив, строптив и непокорен, и он ни за что, никогда не создал бы себе кумира, если бы не Итачи Учиха. Он ненавидит Итачи всем сердцем, сам себе клянется убить, растерзать, вырвать из черепа эти глаза вместе с их болью, но надевает черный плащ на голое тело, перевязывает волосы и ночами напролет учится лепить бюсты — чтобы однажды в один из них вместить весь свой талант, а потом — выместить на нем весь свой гнев.       Они ничего не знают друг о друге, лишь обмениваются именами и взаимным отторжением, и всякий раз, когда Итачи проходит мимо, Дейдара закрывает глаза, чтобы снова не попасться в этот мучительный взгляд. Что-то есть в этих глазах, и вовсе не потому, что это глаза представителя знаменитого клана, чей взгляд приравнивался по мучительности к пыткам древности, нет. Камень недвижим, и этот взгляд — словно камень, зацементированное, вдавленное в глину отчаяние, замаскированное под ярость и злобу, и Дейдара чувствует себя искренне оскорбленным, когда понимает, что в жизни своей не видел еще ничего столь же красивого, как это отчаяние.       До сих пор он даже не думал, что знает, как отчаяние выглядит. Думал, что никогда не узнает. Думал, что отчаяние — чувство, которое испытывают слабые, но теперь же он знает: восторг — это чувство, которое испытывают слабые, глядя на сильных в отчаянии.       Эти глаза ему снятся: во сне он целует Итачи в тяжелые свинцовые веки и берет на себя его многотонную боль, а затем просыпается на влажной простыне и долго тяжело дышит, по-собачьи разинув рот, пока его язык не ловит наглый рот Тоби, как гиена приходящего на уже развороченный труп и подгнившее мясо. Тоби раскрывает тайну, что, мол, он тоже Учиха, и Дейдара, импульсивно раздвигая перед ним ноги, думает, что он, выходит, такой же красивый, как Итачи — значит, под него, должно быть, не так стыдно ложиться. Затем он делает это снова и снова, но ничего ниже пояса не чувствует, будто мозг обрубил те нервы, что отвечают за удовольствие, и каждый раз, когда он закрывает глаза в надежде получить оргазм, на обратной стороне век его ждет взгляд Итачи.       Тоби говорит, что им всем все равно рано или поздно умирать, а значит, можно не волноваться, кто с кем с пит и кто в кого влюблен (у него, мол, тоже есть давняя любовь, которую он ежедневно предает с этим отвратительным Дейдарой — и Дейдаре даже немножко обидно). Тоби говорит, что нужно выдавливать из жизни все, что приносит хотя бы сиюминутное удовольствие. Тоби говорит, что все в Акацки — живые мертвецы, изголодавшиеся по чужому теплу, по доверию, по привязанности, по весу чужого тела поверх своего, по вкусу чужой слюны на языке. Тоби говорит, а Дейдара слушает, пока не надоедает, и уходит искать Итачи — чтобы попытаться посмотреть ему в глаза и дать хотя бы немножко себя.       Только если в Акацки все мертвые, то Итачи — мертв втройне, и ему эта похотливая нежность с высунутым языком и закатанными глазами задарма не нужна, как не нужны ему и легкие руки Дейдары, возящие своим нежным пламенем по холодным щекам и напряженной шее. Ему нужно что-то важнее, что-то дороже, чего ни один из них, рано повзрослевших мальчишек, ему, вечному ребенку в теле старика, дать не может. Итачи смотрит не на него, как хотелось бы Дейдаре, а сквозь него — внутрь его пустой головы, в которой нет ничего, кроме смутной идеи и несбыточного желания, и в глазах его нет ничего, кроме лопнувших капилляров, даже многотонная боль куда-то уходит.       — Чувствуешь что-нибудь? — спрашивает Дейдара, опускаясь перед ним на колени и распахивая плащ, чтобы потереться щекой о живот. Дейдара ждет, что от тела Итачи пахнет мускусом и морской солью, но запах оказывается сладким, теплым, как мед, размешанный в парном молоке. В этот запах хочется зарыться лицом, чтобы снова почувствовать себя ребенком.       Итачи смотрит на него сверху вниз со слабым презрением и, притворно-ласково взяв в руки его раскрасневшееся лицо, подвешивает в воздухе:       — Ничего.       А затем отталкивает, упершись коленом в грудь, роняет на пол и уходит, ни слова больше не говоря. Это случается снова — через пару дней, затем через неделю, затем еще и еще, тысячи, сотни раз, и ничего не меняется: и Дейдара не прекращает биться лбом о закрытую дверь, и Итачи не отталкивает его достаточно сильно, не пытается сломать пару костей за непослушание и домогательства, но и в глаза не смотрит, как будто не хочет больше доверять свой взгляд какому-то грязному щенку. И Дейдара злится, бьется в истерике, жалуется, мечется, разбивает к чертовой матери слепленный бюст с огромными глазами, острым носом, глубокими морщинами и жидкой косичкой на плече — этот бюст он делал месяцами, только чтобы он не был похож на смешных толстопузых птичек и паучков, только чтобы в нем была мощь и сила.       Разбивает, смотрит на осколки несколько дней, а затем склеивает и снова ложится спать и видеть сны, в которых он целует свинцовые веки, чтобы проснуться и долго, мучительно долго, пока в глазах не заслезится, целовать растрескавшуюся голову глиняного Итачи. Тоби говорит, что Дейдара создал себе кумира. Дейдара хочет поспорить с этим, но не может.