Городская сумасшедшая

Мое первое воспоминание: я лежу на земле и судорожно пытаюсь сделать вдох, пока сквозь вату в ушах пробиваются испуганные, визгливые детские голоса, твердящие «Элион убилась, Элион убилась!». Меня вдруг озаряет, что Элион — это я, и я только что упала с дерева, после чего, должно быть, на время отключилась. Дерево надо мной очень высокое: я помню, что была близка к его середине, и для среднестатистического взрослого в этом не было ничего такого, но мне всего три года, я ростом полметра в прыжке — это падение могло убить меня, но мне повезло. Перепуганные воспитатели, не слушая моего протестующего лепета, тут же отвели меня к медсестре и готовились вызывать скорую помощь, но, к их (и моему) удивлению, у меня не обнаружилось никаких травм. Откуда-то я знала, что при таком сильном ударе, от которого я даже потеряла сознание, точно должны были остаться как минимум синяки, но и их у меня не обнаружилось. Должно быть, подумала я, я потрясающе везучая. С того момента я помнила свою жизнь если не идеально, то в очень хороших подробностях. Это казалось необычным: я спрашивала и родителей, и друзей, но все они сохранили только лишь смутные воспоминания о своем детстве с редкими яркими моментами. Наверное, я могла бы списать все на неординарную память, если бы не другие странности в моей жизни, одной из которых были ненормальные сны, преследовавшие меня со дня моего первого воспоминания. В них были монстры с почти человеческими лицами, крылатые феи в пестрых нарядах, злые колдуны, великолепные замки и, конечно, отважные герои, защищающие монаршью особу в моем лице. Наверное, большинство девочек представляет себя волшебными принцессами и видит сны о своих фантазиях, и в этом нет ничего необычного, но мои сны были другими и больше напоминали видения — они были о людях, которых я знала уже… и которых мне только предстояло встретить. Например, о моих родителях, оказавшихся на деле человекоподобными существами странного, даже пугающего вида; после первого такого кошмара я проснулась от собственного крика и успокоилась, только убедившись, что мама и папа точно люди и ни в каких чудовищ превращаться не собираются, а просто крепко обнимают меня и шепчут, что это всего лишь сон. Одной из крылатых фей — кажется, они назывались защитницами или как-то так, — была моя лучшая подруга с детского сада Корнелия Хейл. Точнее, ее взрослая версия, как и четверо других девочек — троих я встретила еще в младшей и старшей школе, а вот о последней, красноволосой Вилл с какими-то особенными силами и амулетом, мне ничего не было известно. Я не видела никого похожего на нее во всем Хитерфилде, и это могло бы успокаивать, если бы не тот факт, что в четырнадцать-пятнадцать лет* Корнелия, Ирма Лэр, Тарани Кук и Хай Лин стали как две капли воды похожи на своих версий из моих снов. Не знаю, почему, но я не могла заставить себя рассказать об этих снах родителям. Честно говоря, я вообще никому не рассказывала об этом. В ином случае меня, скорее всего, отвели бы к детскому психологу, обследовали и назвали бы сумасшедшей — ну, не так прямо и не в лицо, а поставив какой-нибудь сложный для произношения диагноз, и посадили бы на таблетки с самого детства. Хитерфилд был маленьким городком, и слава местной городской сумасшедшей закрепилась бы за мной надолго. Я этого не хотела. Я могла бы жить со своими странными снами — они то и дело повторялись, и лишь изредка в них появлялись какие-то новые детали; например, лишь спустя года три я узнала имя злого колдуна, а то, что он являлся якобы моим братом (хотя я никогда не грезила о прибавлении в нашем семействе), так вообще недавно. Возможно, я бы поверила в обладание пророческим даром вперемешку с буйной фантазией и успокоилась, если бы не одна проблема. Лет с девяти я стала видеть вещи, которых не существует. В толпе людей мелькали странные существа, напоминавшие монстров из моих кошмаров, но это потом стало игнорировать легче всего. Как-то раз я вышла на школьный двор и увидела стаю саранчи, закрывшую собой небо; не успела я закричать, как насекомые пропали, но руки у меня дрожали остаток дня. Иногда я могла стоять на улице и внезапно увидеть вокруг себя бескрайние поля или леса. После нескольких таких случаев, когда я, сбитая с толку видением, чуть не попадала под машины, я взяла себе за правило не двигаться и, зажмурившись, ждать, пока все пройдет. Впоследствии я часто корила себя, что не рассказала родителям о снах, когда все ограничивалось только ими. Быть может, побывав у врача, я бы стала принимать таблетки, и никаких галлюцинаций у меня бы не появилось, но этот поезд давно ушел. Мне нельзя было рассказывать о видениях — по крайней мере, пока мне не исполнится восемнадцать, и я смогу обратиться к психотерапевту без чьего-либо ведома, просто уехав подальше от дома. Здесь это было невозможно. Хитерфилд, повторюсь, был маленьким городом, где все друг друга знали, и если бы меня увидели выходящей из кабинета врача, работающего с заболеваниями психики, пошли бы шепотки. Если я хочу поступить в приличный колледж — а я этого хочу, — я не могу позволить себе репутацию сумасшедшей. Увы, но на посещение психотерапевта нужны были деньги, а моя семья не обладала особыми богатствами, чтобы я могла незаметно брать несколько сотен долларов в неделю и не ставить об этом в известность родителей: я не хотела волновать их понапрасну даже после совершеннолетия. Поэтому все должно было остаться в тайне — и для этого я с одиннадцати лет бралась за любые подработки, которые только могла найти. Я подстригала лужайки, потом, став старше, сидела с детьми, выгуливала собак, мыла посуду в ресторанах, пока три года спустя я не наткнулась на объявление, что в букинистический магазин требуется продавец на выходные дни. Миссис Джозефина Мейерс, семидесятилетняя вдова с любовью к книгам и игре в бридж по воскресеньям, сначала взяла меня только на этот день, но мы на удивление быстро нашли общий язык, и я стала работать не только в выходные, а еще и по будням после школы. Мы были во многом похожи: как и она, я была больше одиночкой, чем компанейской девочкой, хотя у нас обеих были любимые друзья и родственники (только у меня были вечно работающие родители, а у нее — безразличные дети и внуки), мы обе любили читать и бережно относилась к книгам, особенно старым, а еще у нее тоже было не все в порядке с головой. Нет, все было не настолько плохо, как в моем случае, но миссис Мейерс верила в пришельцев и приведений, а еще утверждала, что ее книжный магазин был магическим местом, заколдованным фейри (надеюсь, Благого двора). Нет, фантазия фантазией, но в некое волшебство этого места я почти верила — считайте это совпадением или очередным вывертом моего нестабильного сознания, но у меня никогда не было видений в букинистическом. Ни разу. Ни одной галлюцинации. Неудивительно, что я старалась бывать здесь как можно чаще, напрашиваясь на неофициальную подработку или просто проводя время за чтением и разговорами с миссис Мейерс. В конце концов, я привыкла даже к видениям, тем более, что с возрастом они перестали пугать так сильно и даже стали более редкими. Не считая всех странностей, из-за которых мое поведение порой отличалось некоторой эксцентричностью, мало присущей моей натуре тихони и вызывающей беззлобные (к счастью) шутки подруг над моей рассеянностью, жизнь у меня была вполне себе обыкновенная: школа, работа, дружба с Корнелией и остальными «феечками-стражницами», как я окрестила их мысленно, пытаясь относиться к сумасшедшим снам с юмором. А еще я решительно зарисовывала странности, когда-либо происходившие со мной. В детстве у меня проявился небольшой талант к рисованию, который я активно развивала, и я завела отдельный альбом, в который методично вносила все, что особенно тревожило меня. К пятнадцати годам у меня скопилось три толстенных альбома с кучей вложенных в них листов; я хранила свои секретные рисунки под отодвигающейся половицей, прикрытой ковром в моей комнате. Я доверяла свои тайны хотя бы бумаге и карандашам, и от этого было немного легче. Лето перед десятым** классом выдалось почти чудесным. Родители взяли отпуска одновременно, поэтому в июле мы впервые за многие годы съездили на побережье и провели там замечательные две недели, во время которых я успела даже немного загореть и вдоволь наплавалась — удивительно, но за это время я практически не страдала от галлюцинаций, а вот по возвращении в Хитерфилд все стало как прежде. Такое было уже не в первый раз, и я лишь укрепилась в желании уехать как можно дальше от этого дурацкого города после школы. Остаток каникул я работала в магазине, неторопливо размышляла, что я хочу изучать в университете, и гуляла с подружками — в основном, конечно, с Корнелией, иногда с «феечками», а еще с Элками Картер, девочкой, с которой нас поставили напарницами на научный проект в прошлом семестре. Я любила Корнелию, которая была моей лучшей подругой, но общение с Элками было для меня глотком свежего воздуха, потому что она была потрясающе нормальной и не присутствовала ни в одном из моих снов. Мне не нужно было подсознательно напрягаться и бояться, что у нее в любой момент вырастут, например, крылья, и я наслаждалась этими моментами свободы от своих же демонов. Зато Корнелия держалась взрослее, чем остальные девочки, а все ее высокомерие и самовлюбленность были больше показными, чем реальными, поэтому чисто по-человечески с Хейл мне было проще. И, пожалуй, только благодаря Корнелии я не стала парией в школе. Тихие застенчивые девочки с небольшими странностями вроде привычки долго смотреть в одну точку или вздрагивать от прикосновений, увы и ах, не становились популярными. Но меня вполне устраивало просто отсутствие травли, спасибо за это Корнелии и ее репутации первой красавицы Шеффилда. Лето закончилось, настала пора учебы и проливных дождей с середины сентября по декабрь, стабильно вгоняющих и без того не излучающих счастье подростков в типичную для нашего возраста депрессуху. Директриса опять затеяла научную ярмарку с добровольно-принудительным участием, мы снова объединились с Элками, нам досталось задание вырастить кристаллы из соли, меди и сахара, записать процесс и результаты и все это сравнить. Я приглашала Корнелию к нам, но она сама придумала что-то там с цветами и договорилась с Ирмой и Тарани; в одном из моих снов было что-то такое, но я подавила паранойю и заставила себя сосредоточиться на собственном проекте. Увы, спокойствию моему не суждено было продлиться. В тот день я чувствовала себя хуже, чем обычно — у меня отчаянно болела голова, а странные сны, от которых я успела отвыкнуть за почти полтора месяца перерыва, снова вернулись. На обеденном перерыве я ни с кем почти не разговаривала, уткнувшись в книгу невидящим взглядом и размышляя, отпустит ли меня медсестра домой, если я пойду к ней прямо сейчас: после ланча у меня была контрольная по математике, и из-за головной боли я не чувствовала себя так, будто смогу сосредоточиться на числах, с которыми у меня и так было не ах. Я обещала Элками поработать над проектом сегодня, но больше всего мне хотелось просто лечь спать, желательно головой в ведро со льдом. А потом случилось это. Ее я увидела первой. Вскинула голову в каком-то неясном для самой себя порыве и замерла, во все глаза рассматривая девочку, идущую рядом с Хай Лин — девочку с необычайно красными волосами, невысокую, застенчиво теребящую брелок в виде лягушки на своем рюкзаке. Девочку из моих снов, единственную из подружек-фей, кого я до этого момента не встречала. Девочку по имени… — Всем привет! Знакомьтесь, это Вилл Вандом, она новенькая, приехала из Фадден Хилз неделю назад, — щебечущий голосок Хай Лин врезался в мой разум циркулярной пилой, разрушая все надежды на то, что любительница лягушек окажется очередной галлюцинацией, но я кое-как смогла выдавить из себя улыбку и приветствие; на большее меня просто не хватило. Желудок сделал кульбит, сигнализируя, что отчаянно желает вернуть обеденную порцию картошки обратно в мир. Меня обдало неприятным, болезненным жаром; боясь, что сорвусь в истерику, и не в силах больше терпеть все это, я схватила сумку и выскочила из-за стола, не обращая внимания на взволнованные окрики подруг и резво направляясь к женскому туалету, залетая в первую попавшуюся кабинку и едва успевая закрыть дверь до того, как склонившуюся над унитазом меня все-таки вывернуло. Когда дышать стало легче, а приступы тошноты перестали вызывать непроизвольные судороги внутри, я прижалась лбом к холодной стене кабинки и сжала руки в кулаки, чувствуя, как меня трясет. Проклятые сны, проклятое безумие, проклятая Вилл Вандом, которой обязательно надо было перевестись именно в нашу школу!.. Мне казалось, что внутри меня точно что-то взорвется, и я закрыла глаза, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать. Под веками, словно бы издеваясь, на мгновение вспыхнула надпись, яркая настолько, будто она появилась на телевизионном экране. «Началось».