Пушкин и Пущин.

Он плакал,сидя на софе скрючившись, и тело его содрогалась, и длинные пальцы его прикрывали глаза. Он показался таким слабым и беззащитным, каким Иван видел его лишь пару раз в молодые лицейские годы. Иван не мог не любить его, он и сам это понимал, когда его дружба стала самым сильным чувством любви в его жизни. Поднимаясь с пола, на котором сидел, да бы видеть Александра, того кого держал за руки и пытался успокоить и чьи слёзы промочили ему рукава, Иван не сдержал этого порыва страсти и нежности и прислонил ладони возлюбленного к своим трепещущим устам. Александр вздрогнул, как только почувствовал горячие уста Ивана на своём тонком запястье. А сквозь пелену слёз он видел... Глаза... глаза Пущина сверкали лаской и всеобъемлющей нежностью, той нежностью, которая так и говорит, что он готов на всё ради него. Дрожь прошла по спине его и плечам и горело всё внутри груди его... — Чего теперь мне ожидать?! — А вы не думайте, друг мой. Сейчас вам нужен лишь покой и сытый сон. Дурак же ты такой. Ну очи хоть открой! — О, нет и не посмею, ведь лишь немного приоткрою и сразу во перине во своей проснусь. Мне сразу станет грустно... — К чему же эта грусть? — Но как, Иван? Ведь, всë ещё не верю я, что вы, возлюбленный мой друг, так близко здесь и ваши руки мою щëку греют, ведь всë же это ложь. Ведь всë не правда. — Зачем боятся? Вот же я, я с вами, друг мой, рядом я! Взгляните же скорее. — Слишком больно думать мне, что вы лжëте и слишком страшно ошибиться. Как дайте мне, возлюбленный мой друг, вашу ладонь, хочу за вас схватиться, когда расплавится мой мир. — Держи, взгляни лишь только. Лишь видеть взгляд ваш мне необходимо. Рядом чтобы просто родной взгляд. Просто чтобы здесь со мною вы...Как прекрасна тень в ваших очах. Так пахнет вереском. Эта тень, как заживляющий мëд на не достойную душу мою. — Томно так в груди моей. — Отчего друг мой, вам тяжело дышать? — О да, Иван, так больно щимится под горлом и так приятно от него. — Твои слова сладки и пахнут летом, но кажется мне это не к добру. Пусть я люблю вас, но ведь есть запреты. Я конечно не уйду и не оставлю вас, друг мой, одним. Но быть, нам с вами вместе, боюсь никак не сдюжим, не решим. — Но как же... Я же так умру. Я не смогу, не смогу я, так молчать о правде сердца своего. Ведь больно это. Понимаешь, я к чему? — Нет, прости друг мой. Ты мной любим, с этим не спорю, но моя жена, боюсь она... — Как я ревностью томим... К чему всë то? Ты ведь сказал, что не оставишь. — И не оставлю! Боготворил тебя всегда я, но и ты меня мой друг, пойми. Ведь ветренен ты и не спорь, всегда дуэли и разборки, всегда перчатки, шпаги, дамы, кровь. Не могу так, понимаешь, такая безграничная к тебе любовь меня пусть и давно волнует, но ведь неправильна она вас и меня волнует. Поэтому, мы никогда... — Нет! — белые его ладони, обьяли мокрое лицо. "К чему уж плакать, всë лишь грëзы, этот ужаснейший обман. Осталось мало и о гибкие ствола берëзы, что разрывают горечи туман, хочется, не пряча слëзы, разбиваться, припадая в жгучий аверьян. К тому затухнуть и больше не гореть и не дымить, мешая только телом всем." — О, нет, друг мой, спокойней, тише. Вот сядь сюда и пей, коль худо так, что некогда дышать. — Нет. Пить я не хочу. И ты поди. Поди к себе, согрейся, отдохни, ведь ты устал с дороги. — Но как же... — Уходи, друг мой... — Конечно, Саш. Створки двери сомкнулись. Пущин ушел. Пушкин сидел на софе, откинувшись на спинку, сжимая лëгкую домашнюю рубаху на груди, в которой он и выбежал на мороз, встречая друга. Сердце под жадной ладонью так рвалось куда-то, будто могло догнать того, которому оно уже давно отдано. Сложно и больно. А что-то ещё можно чувствовать? "Лучше бы этого всего не было, мы были бы друзьями снова." — думал Александр Сергеевич.