Шелест, шорох, шум шагов

Тишина. В старом доме властвует тишина. Пламя в камине уютной гостиной горит ярко и весело. Подкладываю дров. Однако все больше одолевает холод. Кажется, что от самих огненных языков исходит январская стужа. Воздух становится просто леденящим, как только время близится к полуночи. Да, за окном как раз тот самый канун Хэллоуина, 31 октября. Вечер, однако, по-летнему мягок и свеж, теплый ветер гоняет по улицам целые ворохи опавших листьев, но окна намертво заклинило, их не отворить, чтобы впустить хоть чуточку такого, не по сезону выдавшегося, тепла. За окном сгустилась чернильная темнота. На крыльце вовсю скалятся зубастыми улыбками пара симпатичных тыквочек. Но никто не заглянет сюда, никакие детишки с торбочками, ищущие конфет. Они старательно обходят стороной одинокий старинный дом на отшибе. Потрескивают поленья, отблески огня мягко дрожат на тяжелых занавесях и обоях – обманчивый комфорт! Дом стар, но будто бы выстроен и обставлен совсем недавно. Не выцвела и не рассохлась тяжелая резная мебель, не стерты шагами половицы, не побледнели портьеры и ковры, не осыпались фрески на стенах прихожей и расписных потолках. Не подалась ни одна балка, ни единой трещины не пролегло в штукатурке. Особняк крепок, стоит себе и стоит, и совсем не требует ремонта, важен и роскошен, так, как понимали роскошь много лет тому назад. Одним словом – он заключает в себе массу достоинств, если не считать таинственное время Хэллоуина. Лампы зажигать я не стал – они все равно погаснут. Но камин неплохо освещает гостиную. Как же холодно! Терпеливо жду. Наконец, часы бьют полночь. Размеренно и звучно, двенадцать раз, а после, спустя несколько мгновений, в наступившей тиши раздается тринадцатый звяк часового механизма: негромкий, но отчетливый. Такое случается только в полночь 31 октября... Прислушиваюсь, и – вот он, отдаленный, горестный волчий вой, долетающий с окраин городка, как ответ на замерший перезвон. Снова наступает безмолвие. Но очень скоро в комнате на втором этаже, как раз над гостиной, раздаются легкие шаги. До моего слуха доносится рассыпчатое звяканье, будто бы шкатулку с драгоценностями опрокидывают на гладкую поверхность стола, и смех, нет, не веселый или беззаботный, а полный собственного превосходства и уверенности в себе: «Ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха!» Так смеется только Она. С Ней лучше не шутить. Слышу шелест, снова звук беспокойных шагов. Она напевает. Протяжно. Но слов не разобрать. «Я иду!» - восклицает она звонко, или: «Тот, кого жду!» Голос отражается от стен эхом, усиливается, и разносится по всему дому. А потом со скрипом открывается и захлопывается дверь комнаты на верхнем этаже, на лестнице начинает дрожать пятно света от одинокой свечи, и раздается уже неторопливый и пронзительный скрип ступеней. Смех слышится отчетливей и ближе. Она спускается к двери в прихожей. Но никому, никому в целом свете не посоветую оглядываться. В гостиной, где нахожусь я, нет дверей, и часть лестницы хорошо просматривается за проемом арки. Однажды, не сдержав любопытства, я осторожно скосил туда глаза... И увидал, в мерцающей дымке, подол розового, роскошно пышного платья, край кружевной черной накидки и белый атласный башмачок, который был готов спуститься ступенькой ниже. Но в этот момент скрип ступеней замер. А мне вдруг стало мучительно не хватать воздуха, который, казалось, превратился в плотное стекло, я не мог ни вдохнуть ни выдохнуть. Я немедленно отвел взгляд, но темная бездна поманила жестко и неумолимо, последнее, что я запомнил, было ощущение арктического холода. Я пришел в себя, судя по ажурным стрелкам старинных часов, спустя ровно час. Бамм! – прозвонили они. Камин погас, но комната была ярко освещена мерцающим белесым сияньем. В окно смотрела одинокая луна, которая, словно проверив, в порядке ли я, медленно заволоклась тучами. Нет, свой урок я твердо усвоил: нужно оставить таинственную обитательницу комнаты над гостиной в покое. Я знаю, что если Ее не тревожить, то шаги доберутся до входной двери. Та также медленно отворится, и, спустя мгновение, закроется с небрежным хлопком. Эта дверь всегда должна быть оставлена слегка приоткрытой, ровно настолько, чтобы между створкой и косяком оставалась щель не шире волоса. Затем шаги пойдут прочь от крыльца по мощенному камнем двору, послышится ржание коня, и через некоторое время — удаляющийся цокот копыт. После этого в доме немедленно потеплеет. Теперь больше не будут гаснуть лампы, и пламя камина начинает жечься и греть, можно протянуть к нему озябшие ладони. Но ложиться спать нельзя. Нужно дождаться самого темного часа перед рассветом и караулить в прихожей. Тогда в дверь раздастся громкий стук, и попробуй замешкайся распахнуть ее. Если помедлишь, то потом весь год будут преследовать несчастья. На крыльце тебя всегда встречает пустота. Но ты снова услышишь за спиной звуки легких шагов, взбегающих по лестнице, а потом на втором этаже затворится дверь той самой комнаты, что находится над гостиной. Все. Дело сделано. До следующего Хэллоуина. Она вернулась. Ее боятся или, по меньшей мере, серьезно опасаются. Еще бы ее не опасаться! Однако боятся и опасаются все, кроме меня. Я ее не страшусь. Я ей сочувствую. Она – часть семейного преданья. И настойчиво напоминает о себе в течение вот уже почти двух сотен лет. В комнату ее можно свободно войти. Это изящная просторная спальня с высокой кроватью, украшенной четырьмя витыми столбиками и расшитым пологом, который схвачен тяжелыми шелковыми кистями. Комната вовсе не выглядит неприветливой. Она самая светлая в доме, и в ней на потолке и стенах в ясный день с утра до самого полудня играют мириады солнечных зайчиков. В проеме между окнами висит портрет обитательницы комнаты в резной золоченой раме, выцветший до неузнаваемости. На нем лишь можно разобрать ее неясный силуэт. Снять портрет не представляется возможным. Он будто намертво прирос к стене. На столике перед круглым зеркалом стоит внушительного вида шкатулка, видать, в ней и находятся таинственные драгоценности. Но шкатулку никаким силам неподвластно сдвинуть с места, а также открыть. Кажется, что она приклеена к поверхности столика или составляет с ней единое целое. А если упорствовать и продолжать попытки справиться с непослушной крышкой, то в комнату даже в летний зной ворвется холод. Так леди Арианвен выражает свое недовольство. Да, мисс Арианвен. Так ее звали. Но все с неохотой произносят ее имя. Считается, что именно из-за нее, из-за леди Арианвен, и разгорелся весь сыр-бор, повлекший к таким загадочным и печальным последствиям... А вообще говорят, что два века тому назад в этом доме и в этой самой комнате хозяйка дома уморила свою дочь. Но все-таки уморила ли?