Шелест, шорох, шум шагов

Пошел уже четвертый год, как я живу в Южном Уэльсе, неподалеку от Кардиффа. Да, так получилось. И не могу на свою жизнь пожаловаться. После эпопеи с домом и неожиданно обретенной свободы, меня потянуло в путешествия в дальние страны. Заглянул я и на Туманный Альбион, посетил Уэльс, и тот словно не захотел меня отпускать. Мало того, что я полюбил с первого взгляда этот край, жизнь моя в нем устроилась как можно лучше. Получив докторскую степень профессора искусств в университете Кардифа, я остался там работать преподавателем живописи. К тому же мне удалось приобрести недалеко от побережья старинный двухэтажный коттедж, словно наспех сваянный великанами из серых валунов; и эта древняя кладка, кое-где тронутая мхом и лишайниками, придает домику вид таинственный и живописный. Как такое возможно, мне не ведомо, но изнутри мое жилище гораздо просторнее, чем выглядит снаружи. Не иначе и впрямь не обошлось без чар лесного народца. По весне мой дом кажется кораблем-фрегатом посреди моря цветущих крокусов, а летом в полузапущенном садике вырастают яркие, почти в человеческий рост, люпины. Денег от выручки за продажу моего родового гнезда за океаном хватило с лихвой для обустройства на новом месте. Дом снабжен всеми новомодными удобствами, но все же мной немедленно было предпринято проведение одной переделки, а именно разрушение кирпичной кладки, за которой был надежно упрятан массивный кухонный очаг. Газовая плита ушла в отставку, и еду я себе по старинке готовлю на живых углях. Что поделать? Привычка. Коттедж двухэтажный: на первом этаже помещается просторная кухня, небольшая гостиная и столовая, на втором этаже над кухней располагаются две спальни, что в былые времена до введения центрального отопления было стратегически верным — тепло от кухни их немного отапливало; ванна, а в противоположной стороне над столовой и гостиной находится одна просторная и светлая комната, которую я превратил в свою студию. В одной из спален у меня оборудован компьютерный кабинет, другая занята мной. Под стать старинному духу домика в свой личный апартамент я приобрел антикварную кровать с четырьмя витыми столбиками по углам, на которые можно навесить полог. Словом — красота! Живу — не тужу, преподаю живопись и рисую свои полотна. Что еще нужно для счастья? Стоит упомянуть и про музей за океаном. Я регулярно списываюсь с куратором, и она держит меня в курсе всех новостей и грядущих событий. Мой бывший особняк имеет колоссальный успех. Экскурсии расписаны на три года вперед, и публика пребывает в полнейшем восторге. С домом приключилась, однако, одна особенность, которая, как я подозревал, и должна была произойти после того, как его покинула леди Арианвен. Особняк начал стареть и требовать ремонта и ухода. Куратор вначале пыталась выведать у меня, как моя семья на протяжении столь длительного промежутка времени умудрялась поддерживать дом в идеальном состоянии. На мой честный ответ, что этого и не требовалось, пока в доме обитал призрак, куратор выказала некую долю скептицизма. Но впрочем, музей приносит такой стабильный доход, что средств вполне хватает на его обновление, к тому же историческим обществом были приобретены еще два старых дома, пусть и не таких роскошных. Они были отреставрированы, и теперь тоже открыты для посещений, как филиалы главного музея. Между всеми тремя зданиями планируют пустить маленькую экскурсионную автобусную линию, чтобы посетителям было легче до них добираться, походя слушая историю города. Тут только можно пожелать: в добрый путь! Также нужно упомянуть и о призраке. В первый Хэллоуин после открытия музея на улице перед зданием спонтанно собралась заинтересованная толпа, чтобы посмотреть на выход леди Арианвен. И разумеется, коллективные ожидания оказались тщетны. Привидение так и не появилось. Куратор втихомолку посмеивалась: все же мои уверения в существовании призрака не до конца ее убедили, хоть ей и посчастливилось увидеть таинственную леди воочию, пусть и со спины. Скептицизм одолевал даму, впрочем, ровно до того момента, пока на следующее после Хэллоуина утро в музее не обнаружилась сенсация. Бледный портрет леди Арианвен проявился полностью. Истинная владелица особняка на протяжении веков была изображена на полотне, по словам куратора, как живая, только что дыхания не было заметно, в ореоле сияющего убора драгоценностей. Изображение молодой леди тут же сфотографировали и переслали мне электронной почтой. Хорошо хоть немедленно вспомнили о моей особе в суматохе возникшего ажиотажа. Оказалось, что некие изменения произошли и с другим портретом, хоть и не столь явные. Краска на лице изображения Рози, первой хозяйки дома, треснула, будто по полотну наотмашь ударили хлыстом. Над ним сейчас работают реставраторы. Помню, как все замерло внутри перед тем, как я открыл прикрепленный к посланию электронной почты файл. Руки невольно дрожали, и пальцы плохо слушались, холодок пробегал по коже. Наконец-то! Вот Она. Правда, как живая. Одета в парадное пышное платье с жестким корсажем. Густые волосы по моде того времени уложены в высокую прическу. К счастью, не напудрены. Леди Арианвен была помещена по отношению к зрителю в поворот три четверти. Я жадно вгляделся в это лицо. Такой ли я представлял ее себе? Не знаю. Я как-то никогда не задумывался об ее внешности. Красива ли была она? Да, безусловно, но красотой суровой. Гордая посадка головы. Высокий открытый лоб, разлетистые брови, излом которых напоминал крылья сокола, парящего в небесной выси. Форма носа была изящна и безупречна линия губ, озаренных тенью улыбки. Мона Лиза улыбалась и вполовину не столь загадочно, как девушка на портрете в старинном доме. Небольшой, выдающийся вперед подбородок, — признак твердого и решительного нрава. Чуть широковатые скулы. Большие глаза, цвет угадать невозможно. Смотрят на зрителя внимательно и открыто. Но весь облик леди Арианвен давал ощущение чего-то неуловимо-потустороннего. Неудивительно, что перед ней робели. Я бы тоже оробел, если бы увидал ее лицом к лицу воочию. Морриган — немедленно пришло мне на ум сравнение, такой именно должна была быть Морриган, кельтская богиня войны, которая, присутствуя на поле сражения, по своей воле решала, кому пасть, а кому выжить в битве. Художнику виртуозно удалось передать блеск знаменитых драгоценностей. Для той эпохи гарнитур был поистине редким и даже новаторским. Что и говорить, он поражал воображение. На волосах леди Арианвен сверкала диадема из изящно переплетенных дубовых листьев: изумруды в обрамлении бриллиантов. Главным мотивом ожерелья были желуди, сделанные, по всей видимости, из гранатов, они также были дополнены нежными дубовыми листочками. Ожерелье состояло из двух нитей, одной, близко охватывающей шею, и второй, спускающейся до середины корсажа. К более короткой нити была прикреплена изящная подвеска. Из моих познаний антиквариата я догадался, что ожерелье было разборным. Нити и подвеску можно было использовать как вместе для парадных случаев, так и по-отдельности при торжествах менее пышных. Серьги сочетались своим узором, который чем-то напоминал кельтскую вязь, с подвеской, что тоже создавало единый мини-гарнитур. И серьги, и подвеска были исполнены только из сияющих бриллиантов без добавления других самоцветов, также как и брошь, приколотая к плечу. Брошь была сделана в виде готовой к полету птицы. Вот-вот вспорхнет и приземлится на стилизованных дубовых веточках ожерелья. Кельтский мотив узора проглядывался и в браслетах. Каждый браслет также был украшен парой дубовых листочков и дополнен подвеской, по форме похожей на серьги, но более миниатюрной. Перстень был крупным изумрудом в окружении бриллиантов. Украшения представляли собой роскошный королевский набор, который подчеркивал сходство леди Арианвен с некой языческой принцессой. После чудесного обновления портрета на ближайшее полнолуние в музей были приглашены представители общества по изучению потусторонних явлений, так как всеобще известно, что наибольшая активность призраков приходится именно на ночь полной луны. Счетчик измерения паранормальной активности вел себя странно, будто бы совершенно вышел из строя. Стрелка то скакала по циферблату, то замирала, прибор гудел и вибрировал, как живой. Все же удалось обнаружить значительное понижение температуры воздуха в одной из комнат второго этажа, а именно в бывшей спальне первой хозяйки дома — Рози. Тогда в помещении повсюду расставили камеры ночного видения и микрофоны. Один охотник за привидениями почему-то прислонил последний микрофон к стене, для чего — и сам не мог бы объяснить. Вот этот-то прибор и стал главным предметом свидетельства наличия потусторонней активности в доме. Он записал безудержное рыдание — женский плач, столь отчаянный, что тот больше походил на вой дикого животного. Стены комнаты Рози рыдали ее голосом. Мне переслали аудио воплей, и при прослушивании я содрогнулся. С тех пор музей получил еще большую славу, а представители изучения призраков каждое полнолуние делают записи для дальнейших своих исследований. Привидение проявляет себя тогда во всей красе, особенно если ночь полной луны оказывается второй за месяц. Говорят, что стоит лишь прижать ухо к стене ближе к полуночи, и немедленно услышишь неутешные сетования и плач. Похоже, что призраки обменялись местами, и тень Рози прочно заключена в доме до скончания веков, как говорится, пока тот не рассыплется прахом. Печально, но наверное, справедливо. Благодаря историческому обществу мне удалось также узнать еще один любопытный факт, касающийся деяний далеких предков. Члены привиденческо-изучательного общества стали штудировать историю моей семьи и наткнулись в старинных архивах на запись процессов над ведьмами, которые вел судья, прадедушка Рози. Все обвиненные в колдовстве, оказавшиеся на скамье подсудимых, женщины и несколько мужчин, были казнены, кроме одной осужденной. Она была тверда на судебном слушании и в открытую спрашивала судью о том, какое право имеет он метать в них громы и молнии, когда сам обращался к услугам ведьм для получения целебных снадобий. После этого заявления в зал суда ее, по-видимому, больше не водили и держали в одиночке. Но в ночь перед казнью она исчезла из своей камеры, будто бы прошла сквозь стены. Как ей удалось бежать, никто не знает. Не иначе помогли ведьмовские способности. Воплотилась ли она потом в леди Арианвен? Кто может сказать наверняка? Но такой поворот событий был бы вполне возможен. Я узнаю правду в свой черед, за чертой, когда отживу отмеренный мне век. А пока мне дарована тихая успешная жизнь. Я ей доволен. Мне решительно ни на что нельзя посетовать. Только все же одно не дает мне покоя. В краю, где я отныне проживаю, много туманов. Они идут с моря и заволакивают округу почти непроницаемым покровом, приглушая звуки и фантастически меняя очертания предметов. И часто, а вернее, почти всегда, в клубящейся дымке мне видится женский силуэт — неподвижный, таинственный. Но стоит сделать шаг по направлению к нему, как он исчезает. Возможно ли, что этой неясной тенью мне является леди Арианвен? Готов себе признаться, что в глубине души я бы обрадовался, если б это оказалось правдой. Бывает что нет-нет да и подтачивает меня неизвестно откуда взявшаяся, тайная тоска-червоточина, хотя все вокруг благополучно. Должно быть, мне недостает многозначительной тишины, окружавшей меня ранее, отныне тишина всегда для меня пуста. Как-то раз я проснулся очень ранним утром, будто бы меня что-то толкнуло под бок. Да, за окном опять разливался туман. Молочно-белый, предрассветный, вот-вот должно было встать солнце. Сна уже не было ни в одном глазу, я покорно оделся и спустился в кухню, чтобы сварить чашку кофе. Но завтракать решительно не хотелось. Я вышел на крыльцо и вздрогнул. Передо мной, на дорожке, ведущей от крыльца к калитке, снова стояла Она. На этот раз незнакомка находилась чуть ближе ко мне, чем обычно, и я хорошо различал ее силуэт. «Леди Арианвен!» — сорвавшимся голосом позвал я и спустился с крыльца. Вдруг?! Молнией блеснула надежда. Фигура не растаяла, но отдалилась. Я быстро прошел к живой изгороди и ступил за калитку, фигура снова была впереди меня. Я ускорил шаг, потом побежал, не разбирая дороги. Быстрее, быстрее, еще быстрее. На коже осела влага и освежила пылающее лицо. Но силуэт скользил, скользил, не отдаляясь и не приближаясь. А я мчался, выбиваясь из сил, пока вдруг не замер на месте, как вкопанный. Не по своей воле — меня будто ухватили за шиворот сотни рук, я больше не мог двинуться вперед ни на дюйм. Призрачная фигура, однако, не остановилась, неспешно продолжила свой ход и вскоре исчезла из вида. В этот миг подул свежий напористый ветер. Влажная мгла поредела, и я содрогнулся: я стоял на морском берегу на самом краю обрыва и внизу плескались соленые волны. Шум прибоя, доселе неслышный, оглушил меня. Небо алело предрассветной зарей. Она отразилась в водах залива, расцветила бордовым обрывки туманной завесы, притаившиеся в расщелинах камней. Все вокруг пламенело. Воздух, небо, воды, земля. Сердце сдавила непонятная горесть, но открывшимся видом я не мог не залюбоваться, от него просто захватывало дух. Я смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждую мелочь, пока не брызнули по небу, ликуя, пронзительные солнечные лучи. Мир тут же преобразился и вернул себе свои обычные краски. Свежее утро пело и утешало, но на душе было тяжело. Я побрел домой. Но только переступив порог коттеджа, помчался в мастерскую. За пару часов на полотне мной был запечатлен по памяти алеющий пейзаж, дорассветные мгновенья, предвосхищающие появление солнца. Нарисованный вид вышел, возможно, несколько сюрреалистичным, но на редкость живым, просто «душа нараспашку». Однако промаявшись со своей картиной несколько дней и пристраивая ее в коттедже то тут, то там, я решил, что лучше не хранить это полотно у себя. Пейзаж жил и говорил со зрителем, но у меня на душе от его созерцания становилось нерадостно. Отчего-то появилось ощущение твердой уверенности: если силуэтом в тумане была леди Арианвен, то она более не придет. Мной овладевало безотчетное чувство печали и одиночества. Я как раз намеревался отдать одно из своих полотен в галерею искусств на продажу. Уже подходил дедлайн, и я в последний момент обменял приготовленную для галереи картину на мой новый пейзаж. Так будет лучше. Интуиция меня не обманула: в последующие туманные дни таинственная тень больше не являлась мне в призрачном сумраке. С этим надо было смириться. Жизнь должна идти своим чередом. Мимо галереи, куда я поместил свою картину, я проходил почти ежедневно, направляясь от университетского городка к парковке автомобилей. Мой пейзаж был вывешен на стене как раз напротив огромного окна-витрины, и при желании я мог бы рассмотреть его с тротуара, не заходя в галерею, однако, я ни разу не взял себе на труд им полюбоваться. Но все же как-то раз по окончании рабочего дня, бредя по противоположной стороне улицы вместе с коллегой и болтая о последних университетских новостях, я случайно кинул взгляд на окно галереи и подскочил, как ошпаренный: перед моей картиной стоял женский, и казалось, такой знакомый силуэт с длинными распущенными волосами до пояса. Первой моей реакцией было перебежать дорогу, но по проезжей части нескончаемой вереницей двигались автомобили, коллега увлеченно продолжал говорить мне о чем-то, увлекая за собой, а я тут же потерял и суть, и нить разговора. Не помню, как я отделался от своего собеседника, как добежал до пешеходного перехода, едва дождался смены светофора и бросился к галерее. Никого. Незнакомки и след простыл. «Кто сейчас был здесь? Перед этой картиной?» — задал я отчаянный вопрос девушке — дежурной по галерее. Та подняла на меня скучающие глаза от книги и пожала плечами. Но я не мог успокоиться. Случай не выходил у меня из головы. Через несколько дней, направляясь домой и проезжая по той же улице в потоке машин, я снова заметил тот же силуэт перед моей картиной. К тому времени сгустились сумерки, и галерея была ярко освещена. Я отчетливо видел фигуру незнакомки, ее густые волнистые волосы, которые опускались до пояса. Как назло, притормозить посреди проезжей части было невозможно, и мест для парковки возле тротуара не было. Бросив машину на боковой улочке, я ринулся к галерее, но ворвался в нее слишком поздно. Неуловимая леди уже исчезла. «Она студентка живописи, — усмехаясь, объявила мне дежурная. — Здесь, в Кардиффе. Пейзаж ваш ей очень нравится, и она купила бы его, если бы скромные финансы позволяли. Она ушла всего пару минул назад». Кивнув дежурной, и провожаемый ее ехидным взглядом, я поплелся к выходу. На улице было много народу, вечер выдался приятным и теплым, и домой никто не спешил. Сыскать интересующую меня особу в толпе не представлялось возможным, но я несколько часов все же бродил по близлежащим улицам, не сдаваясь. Впрочем, усилия мои не увенчались успехом. Увы. Далее я разработал особую стратегию и следующим же вечером после работы занял пост в небольшом кафе напротив галереи. Просиживая там часы до закрытия, я все поглядывал на вожделенное светящееся окно. Для виду я захватил с собой блокнот для рисования, будто бы я поглощен некой идеей, новым проектом, и по этому поводу я выпиваю одну чашку кофе за другой, и меня нельзя беспокоить. Три дня бдений прошли безрезультатно. Но я решил караулить до победного, пусть и выпью при этом весь кофе заведения. На четвертый день после нескольких часов бесплодного ожидания я на минуту опустил глаза в блокнот, бесцельно чиркая по чистому листу бумаги карандашом, а когда поднял их и кинул взгляд в сторону галереи, меня будто ударило током. Перед картиной снова стояла ОНА. Вывалив содержимое портмоне на столик, не дожидаясь чека, подхватив блокнот, я пулей выскочил наружу. Если упущу ее в третий раз, то судьба больше не будет ко мне в ее поисках благосклонна! Стараясь не спускать с галереи глаз, я перешел, а скорее, перескочил улицу в неположенном месте и через минуту с колотящимся сердцем уже стоял в дверях. Фигура не двигалась, незнакомка полностью была поглощена разглядыванием моей картины. Похожа. Тот же рост. Те же волосы. Сосчитав до десяти и уняв сбившееся дыхание, тихонько приблизился к ней сзади, а после хриплым и совершенно чужим голосом несмело окликнул: «Арианвен?» На мой призыв незнакомка медленно обернулась. Не она. Я испытал смешанное чувство смущения, испуга и недоумения. Смущение отразилось и на ее лице, она покачала головой, но тут же приветливо улыбнулась и представилась: Аврора. Вот так, кто бы мог подумать, что с этой невероятной встречи, состоявшейся из-за моего наспех написанного пейзажа, будет открыта новая счастливая страница моей жизни.