Шестой этаж

— А мы тебя ждали, — слащаво протянули из глубины квартиры хриплым, неприятным голосом, больше похожим на скрежет иглы о доску. — Не стесняйся, проходи, твоя же все-таки квартира.       Денис сделал большой шаг по коридору и снова замер. Видеть то, что было в его спальне, не хотелось до мерзостного ощущения в животе, а к горлу уже подступал кислый привкус страха. Он даже не мог ответить, чей страх сейчас чувствовал — свой, гудевший в костях и мышцах, или Онешко, распространившийся по всей квартире с запахом возбуждения и перекрывающий доступ к кислороду. Но выбор у него был по-настоящему небольшой: он не мог позволить себе даже мысли о побеге. Как он мог, когда там был он, ему было страшно, он нуждался в Денисе. Нельзя, даже если он прекрасно понимал, чем это может обернуться для Юлика.       Может, если он не будет вдыхать, он выиграет им обоим время.       Течка или гон, это становилось ловушкой и для альфы, и для омеги, хотели они того или нет. Казалось бы, со всех сторон говорят, что омега подчиняется воле альфы, становится беспомощной и бесконечно покорной, однако… все умалчивают о том, что альфы попадают в положение ничем не лучше. Становятся такими же беспомощными и ведомыми одним желанием, все тело подчинено одной потребности, и ни на что более они не способны. Если Дима здесь давно, он уже явно держится из последних сил, если держится вообще. Денис может собраться с силами, в конце концов задержать дыхание и вытолкнуть его в подъезд, закрыть перед его мерзкой рожей дверь и обезопасить Юлика. Эта мысль сковала все остальные, концентрировала на том, чтобы защитить.       Каждый шаг становился все осторожнее и нерешительнее, будто пол под ногами в каждую секунду мог обрушиться в бездну. Боже, Денис даже обрадовался бы, если бы все в этот момент стало тягучей темнотой бездны, а не реальности, а потом он очнулся от этого кошмара рядом с Онешко, сонным, разнеженным и никем не тронутым. Но от напряженного кисло-сладкого приторного запаха начинало щипать глаза, а в ногах вполне реально ощущалась дрожь. Почему-то казалось, что все можно исправить, и именно эта ветхая надежда была самым тяжелым мучением. Денис прекрасно понимал — если этот человек уже в его квартире — все и так хуже некуда, но что-то надо было делать, правда? Хоть что-то. — Что же ты так долго? — Шмальц не заметил, как голос Димы настолько приблизился, что теперь явно слышимая хрипотца в голосе заставила вздрогнуть и непроизвольно дернуть плечами от отвращения.       Вот он, в паре метров, за стеной, держит Юлика. Надо всего лишь заглянуть в комнату.       Шмальца будто ударили в живот и в голову отбивными молотками. Концентрируясь на своем собственном страхе, он совсем перестал замечать чужой, еще более дикий, чем в прошлый раз, в машине. Денис сразу же вдохнул через рот, зажимая нос, но через мгновение понял, что эта затея успехом не увенчалась — у него закружилась голова, а зрение сильно расфокусировалось, грозясь оставить Шмальца совсем дезориентированным. Юлик ощущался так близко, его запах сладостью осел на языке, тек по каждой вене и пьянил сознание лучше всякой травы, которую парень забросил с появлением Онешко.       Хочу, хочу, хочу, пожалуйста, я-       Денис закашлялся. Последние мысли, что он сможет спасти Юлика, надежды, что все обойдется, желание помочь — все выветрилось с единственным звуком, эхом разошедшимся по всему Денису.       Стон Юлика.       Он тоже чувствует Дениса.       Это было не так, как в первый раз, когда он выхаживал омегу во время приступа. Это было даже не так, как ночью, когда Денис целовал Онешко за ухом, прихватывал зубами горячую кожу и тут же зализывал место укуса, когда входил в него медленно, но глубоко, заставляя биться в долгом сильном оргазме, не так, как Денис вообще когда-либо слышал. Это было… во всем теле этот звук отозвался бурной реакцией, а внизу живота тут же скопилось непривычно сильное возбуждение. Хотелось выбить из себя эту дурь хоть пощечинами, хоть прикладами о стенку, протрезветь, будто к нему с минуты на минуту придут родители, а он пьяный вусмерть, но получалось только загнанно дышать и хвататься за голову и ускользающее сознание, которое вело все больше.       И Денис ничего не может сделать. — Я боюсь, так мы тебя не дождемся, — и снова голос Ларина ударил по ушам Шмальца, как по литаврам. Больше медлить нельзя, или случится именно то, чего Денис боялся больше всего. — Отпусти его, — Денис сам поразился твердости своего голоса, которая осталась с ним даже при виде полураздетого Юлика на полу в крепкой хватке другого альфы.       Теперь, когда он позволил себе мимолетный взгляд на Онешко, он мог только удивиться, что у него снова не выбило воздух из легких. Прежде, чем Шмальц успел подумать, из его горла поднялось нечеловеческое рычание, перекрываемое еще одним стоном. Нет, он не должен был смотреть. Руки Юлика, стянутые чужим ремнем, были почти неестественно заведены назад и начали синеть от отсутствия притока крови. Какая-то не особо любимая старая толстовка Дениса, вытащенная, скорее всего, сразу после его ухода, плохо прикрывала тощее тело и бедра студента: Шмальц видел, как на внутренняя сторона бедра блестела от естественной смазки, которая просачивалась уже через нижнее белье и текла по ногам. Блуждающий взгляд, умный и ясный, когда Денис уходил, теперь не цеплялся ни за что — кусочками пожирал его, подернутый испугом, желая то ли освобождения, то ли спасения. Задерживаться на нем и анализировать, что конкретно пряталось в расширенных зрачках, закрывающих всю радужку, было равносильно самоубийству.       Юлик, почувствовав перебитый другим альфой безопасный запах снова, всхлипнул и неуклюже поерзал на коленях, пытаясь приблизиться к нему, хоть немного, хоть на сантиметр, чтобы стал сильнее, и вдохнуть. Будто он был слеп, ориентировался исключительно носом и тянулся, как слепой котенок. Было трудно удержаться от внутреннего позыва удовлетворить это желание со стороны омеги, поэтому Шмальц позволил себе небольшой шаг. Онешко вздернул острый подбородок, до боли натягивая мышцы, с узнаванием заглянул в чужие глаза и заскулил. Это была мольба без слов: «прикоснись, погладь, дай мне больше тебя, пожалуйста, скорее».       Денис сглотнул густую слюну, чувствуя, как ему становится нечем дышать, а ладони противно ноют от того, с какой силой он сдавливает кулаки. — Ох, да? Оставить тебе его на попечение, а самому уехать в закат? И что ты мне предложишь за это? Свою стипендию? Не смеши. Собственно, нам всем сейчас и не до смеха, — хищная отвратительная улыбка растянулась на мокром от напряжения лице Димы, и он дернул Онешко за волосы, кажется, очень больно, но изо рта парня снова вылетел стон, тягучий, полный возбуждения. — Тогда… — Блять, побыстрее, — зарычал Ларин и отбросил от себя Юлика на холодный линолеум, чтобы придавить его бедра коленом — они теперь касаются ковра и оставляют на нем влажный, сладко пахнущий след, из-за которого Денису понадобится новый — и снова посмотреть на Дениса. — Я делаю тебе большое одолжение, приглашая присоединиться.       Мир Дениса рушится. Точно, распадается на атомы, пыль, перед глазами темнеет, в голове тоже, и он не пытается разобрать, от нехватки кислорода или услышанного. Такое обращение с ним, с Юликом, будто он вещь, материал, игрушка, в которую ему предлагают сыграть вдвоем из милости, заставляло кровь Дениса кипеть. Но еще больше его выводило из себя то, как узел в животе скручивается все туже, и он теряет самообладание. Все доверие, проявленное к нему Онешко, любовь и признание становились для Шмальца все меньшей преградой к тому, чтобы согласиться на то, чего себе не простит ни он, ни Юлик.       Пожалуй, если он позволит этому случится, он сам вложит в хрупкие по сравнению с его собственными руки молоток и попросит размозжить ему голову. — Я вызову полицию, — еле выдавил из себя Денис и демонстративно взял в руки телефон, считая про себя и надеясь, что это продлит время его сознательности, которая утекала вместе с последними попытками держать дыхание — скорее всего, сейчас вся комната затоплена сладостью течной омеги: у самого Ларина трясутся руки и дергается глаз. — Боюсь такой групповухи он не выдержит, — шипит Дима, словно гадюка, как последнее предупреждение, и наклоняется к Онешко, который с готовностью открывает рот и откидывает голову.       Шмальц чувствует жжение у основания шеи, копьем пронзающее голову от лба к затылку, разрывной пулей детонируя где-то там же, и вся осознанность летит к чертям и еще дальше. Будто и не его руки отшвыривают тело, более складное и плотное по комплекции, как тряпичную куклу к стене, с таким треском, будто хлипкая перегородка панельки вот-вот обвалится на головы всех троих. Будто не его руки смыкаются на чужой жилистой шее и давят с такой силой, что сердцебиение в ушах не дает понять, чьи мышцы трещат от напряжения — его или Ларина, чьи хрипы жгут горло — Юлика или Ларина, в чьих глазах плещется последний огонек сознания — в Лариных или собственных, Дениса.       Он готов сесть за убийство. Прямо сейчас он готов сломать человеку трахею, а себе — жизнь. Он слышал о сотнях уголовных дел, в котором фигурировала одна конкретная мотивация убийцы — омега, и вместе с тем никогда не понимал, почему так много людей решаются на убийство. Рассматривал возможность договориться, не превысить норму обороны, но сейчас он прекрасно понимал, что к этому приводит других альф. Ему, пацифисту, пацану со двора и просто не самому сильному представителю господствующего пола, как никогда было кристально ясно, что заставляет хвататься за нож, ржавый прут, палку, и бить до паралича от бессилия.       И прямо сейчас он…       Его кусают за плечо. Шмальц еле управляет собственной головой, судя по тому, сколько усилий ему потребовалось, чтобы взглянуть на испуганного, подавленного Юлика все с тем же невозможным блядским взглядом. Денис не чувствует рук, но ладони все равно сильно жжет, когда он осторожно, с обожанием касается красных мокрых щек омеги и любящим движением смахивает слезы, целует влажные дорожки и по одной проводит языком. Солено, но запах и пот почти полностью заглушает это карамельной сладостью. А Юлик льнет к каждому касанию, лоснится и подставляет лицо для поцелуев и поглаживаний шершавыми подушечками больших пальцев.       Денис возится с ремнем, сдерживающим руки его омеги бесконечно долгих десять секунд, но теряет терпение и тут же мирится с мыслью, что либо ему придется сходить за ножом, либо он разложит Онешко прямо так. Теперь можно было не сдерживаться: Шмальц физически чувствовал, что в легкие, словно патокой, льется и оседает запах карамели и кофе, одурманивает и забирает с собой все человеческое, оставляя тело на попечение рефлексам и инстинктам. Чувство абсолютного опьянения перебивало даже боль, делало ее лишь покалывающим жжением.       Все-таки трещали мышцы Дениса — размытое зрение уловило уродливые сиреневые линии на внутренней и тыльной сторонах ладоней. Онешко повернул голову и лизнул одну из самых больших полос, место, которое жгло больше всего, и сразу же ткнулся в ладонь носом, передумав действовать самому и снова запросив ласки. Шмальц с полу-стоном полу-смешком не мог ему в этом отказать: дразняще провел здоровыми пальцами по скуле, мазнул по шее, чтобы дотянуться до загривка и нажать на место, где только отрастал после стрижки мягкий пушок.       Он нехотя смотрит на тело, растянувшееся на полу. На шее уже вздуваются уродливые синяки в виде четко очерченного силуэта ладоней, но кадык нервно дергается, будто каждая мышца дергается в судороге, пока тело автоматически насыщает мозг кислородом. Дышит.       Юлик успел. — Мне надо его вынести, — неестественно спокойно говорит Денис, давая мысли зачем он это сказал — все равно ведь не сделает — лениво течь в голове. — Потом, — высоко проскулил Юлик и потерся о плечо Шмальца. — Потом, потом, потом, все потом, сейчас я… — Нуждаюсь в тебе, — заканчивает за него предложение Шмальц и слегка давит Онешко на затылок чтобы коснуться искусанных и оттого невозможно алых губ. — Пойдем.