Как стихийное бедствие

«Тише, видишь, спит моя любовь Тише, слышишь, бьет по венам кровь Я выбираю огонь и стрелы Ты засыпаешь под шум дождей»

Кадет точно не знает, в какой момент его не то, чтобы прекрасная, но размеренная и правильная жизнь полетела в бездну. В бездну глаз Нила. Гребаные метафоры. Ха-ха. Смех выходит сдавленный, нервный, почти истерический. Во всех известных ему языках маловато ругательств, чтобы нормально описать то, что происходит в голове. А у Кадета там слишком много всего происходит. И всё-таки, когда это началось? Когда он в первый раз поймал Нила у Изгороди и не донёс? Когда сделал тоже самое ещё и ещё раз, обещая себе, что вот этот точно последний? Сколько там было этих последних разов? Десять? Да даже в сказках обычно ограничиваются тремя. Или, может, всё началось тогда, когда он поймал Нила в самый-последний-последний-раз? И не иссушил на месте. Хотя мог. Хотя должен был. Или когда Нил сжалившись — слово жжётся сильнее, чем сталь ножа — пропустил Кадета за купол? Или когда у Нила появилась ужасная привычка тискать его монструма? Он же чувствует этот кусок Тени, как часть себя, Нил, мать твою, о чём ты вообще думаешь, в тех редких случаях, когда ты это делаешь? Или когда Нил спас его от отравления мёртвой водой? Или… или… или… Рукоять ножа холодная, ледяная. Странно, Кадет давно уже не ощущает Тень так. Но сейчас она выламывает ему пальцы, вгрызается до самых костей. Монструм растекается по стене невнятным чёрным пятном, но Кадет всё равно угадывает в ней силуэт собаки. Ему кажется, что она вот-вот завоет. А может, завоет всё-таки он сам. Кадет не сделал ничего неправильного. Ничего, чтобы противоречило кодексу Ястребов. Остро отточенное лезвие ложится на кожу. Раз. Кадет даже не чувствует боли, когда кожа рвётся, когда рана наливается тёмно-красным. О, Нилу точно было намного больнее, когда он вогнал этот нож ему в спину. Прямо между рёбер. Подло. Нечестно. Несправедливо. Но это не противоречит кодексу Ястребов, они же не оговорили заранее правила поединка. Два. Резать себя не так уж сложно. Одно движение — и всё. Почти как линию на бумаге вести, чем быстрее и резче, тем ровнее выйдет. Нилу-то, конечно, было куда сложнее, копить эту проклятую аниму здесь, где камень, серость, холод. Как тут вообще можно чему-то радоваться? Интересно, этот идиот всё ещё чему-то радуется? Он же всё-таки жив. Кадет же его… пощадил. Не стал растрачивать ценный человеческий ресурс. Рабочую силу. Это не противоречит кодексу Ястребов. Три. Не противоречит. Четыре. Кодексу. Пять. Ястребов. Шесть. С каждым порезом нож входит в кожу всё глубже. С каждым разом желание разодрать тонкие синеватые вены становится всё сильнее. Но он не сделал ничего, что противоречило бы кодексу. Он выполнил задачу. Он был успешен. Он не ошибся. Тогда почему? Смех снова выходит сухой, отрывистый, почти безумный. Конечно, Кадет 723 не ошибся. Раз за разом ошибался здесь только Райлан. А где-то далеко-далеко, как ему самому кажется, лежит Нил. Совсем один в пустом полуразрушенном доме. Рана уже давно зажила, но между ребер всё равно холодно и больно. С серого неба падает серый дождь. Тяжёлые капли разбиваются о крышу. Она протекает. И Нил думает, что это очень правильная ястребиная погода. А вот крыша совсем неправильная, потому что вряд ли даже ястребам нравится сидеть в сырости. Они ж не лягушки всё-таки. И Нил думает, что, наверно, хорошо, если Кадету сейчас лучше, чем ему. Если он сейчас сидит в сухости, относительном тепле и даже — господи, прости — в этом их правильном ястребином уюте. Это тоже какие-то неправильные мысли, потому что ну как можно желать лучшего тому, кто чуть тебя не убил? Оказывается, можно. Нилу вообще всё можно, он идиот, какой с него спрос? Странно, но эти неправильные мысли его успокаивают. И Нил засыпает, убаюканный звуком дождя точно колыбельной.

***

«Любишь ярче, горишь быстрей Читаешь сказки, мечтаешь вольней Ты же не видишь моих измученных рук Я оставляю на память тебе лишь звук»

Когда Нил снова появляется перед Кадетом, у него в голове проносятся все те слова, которые кодексом настоятельно не рекомендуется произносить даже мысленно. Но они застревают. Повторяются раз раз разом, монотонно, на одной ноте. Всё потому, что Нил нарвался. Так всегда бывает с идиотами. Ты говоришь ему, иди на все четыре стороны, пытайся спастись, прячься. А он приходит непонятно зачем и обрушивает тебе на голову зиму. — Снегопад отлично подходит для побега, — говорит Нил, и голос его звонкий и чистый, даже несмотря на плотную пелену снега, глушащую другие звуки. «Так беги» — думает Райлан. — Ты не сбежишь, — говорит Кадет. — Но это не мой побег, — фыркает Нил. Сначала Кадет ничего не понимает, просто очень сильно злится. Потому что ты грёбаный золотой маг, смирись, сдайся и дай мне жить своей правильной жизнью. А потом он падает на лёд около Зимнего приюта, и ему становится ясно всё. Его похитили. Его похитил золотой маг. Это звучит, как несмешная и тупая шутка. Такая же тупая, как улыбка Нила. Этот придурок лежит рядом с ним на льду, единственное яркое пятно среди бело-белого, и улыбается синеющими от холода губами так, будто это самое распрекрасное место на земле, а он — Кадет — лучшая компания. Нил лежит на льду и улыбается. Кадету хочется свернуть ему шею. — Я, похоже, всемогущий. И буйный. Так что со мной лучше не спорить, — как бы предостерегает его Нил. «Ты тупой, а не всемогущий!» — хочется проорать Кадету. Кадету вообще много чего хочется. Стереть Нила в порошок прямо на месте. Испепелить. Дать монструму сожрать его, разодрав на части. Нацепить на него тиски боли. Да что угодно только бы он уже перестал улыбаться, потому что это сводит с ума. Райлан не знает, чего ему хочется. Наверное, всё-таки выть. Потому что так плохо и хорошо одновременно ему не было ещё никогда. Ведь он с самого своего детства ждал, что однажды его спасут и отведут домой. Дождался на свою голову.