Как стихийное бедствие

«В дверь постучались, скорей отвори, Руки связали, рубаха в крови, Есть только слезы, их и бери, Дай отогреться нам до зари»

Всё началось с… Ну на самом деле Нил не знает с чего вот прямо началось и что именно всё. Он на такое внимания особо не обращает, потому что начало — это всегда что-то неясное, непонятное. Ты же не знаешь, что ждёт тебя в конце. Вот и не отделяешь важного от второстепенного. Может, всё началось с того, что Кадет его не сдал. Может, с того, что Нил вдруг начал его жалеть. А может, с чего-то ещё совсем уж неуловимого. Да кому какая разница? Что касается Кадета — да Тень его знает. Нил на самом деле не так часто понимает, что у него там под капюшоном творится, в этой его непостижимой ястребиной голове. Но, как бы сказал Кадет, если бы он вообще как-то что-то про это сказал, в «данном случае» всё началось с того, что Нил погладил его собаку. Ой ну да, не собаку, страшного ужасного монструма. И как погладил… Затискал на самом деле. Нила клонит в сон, потому что в Зимнем приюте тепло, уютно, а сам он только что наелся и очень устал. Но монструм с таким поистине ястребиным упорством исследует дом, при этом то и дело подбегая к Нилу, что спать становится совершенно невозможно. Кадет его почему-то не останавливает. Он вообще забрался в самый тёмный угол дома, подальше от камина и сидит там, как статуя. Только глаза в отсветах огня поблёскивают. То ли думает о чём-то своём, ястребином, то ли спит с открытыми глазами. Но оставшись без присмотра хозяина, монструм начинает беситься. А Нилу всё ещё хочется спать. Поэтому когда пёс в очередной раз проносится мимо, Нил хватает его и прижимает к груди. — Ну ты же хороший пёс, — шепчет Нил ему на ухо, почти ласково, мерно покачиваясь из стороны в сторону, будто надеясь его убаюкать, — ну угомонись и дай поспать. Кадет вдруг вздрагивает всем телом. Нил замечает это только краем глаза. И думает, ну мало ли, может, приснилось чего. Или Кадет просто во сне чуть с лавки не упал. А сам продолжает гладить притихшего монструма. Проводит руками по прохладной, несуществующей шерсти, чешет между ушами. — Отпусти его. Немедленно, — голос у Кадета хриплый после сна, скорее уж вороний, чем ястребиный. — Да я особо не держу, — в подтверждение Нил разжимает объятия, но монстурум только плотнее прижимается к его груди, становясь почти плоским. — Тогда отбрось, — не отстаёт Кадет. — Вот ещё. На той части лица, между капюшоном и маской, появляется выражение почти искреннего страдания. — Да что ты пристал, ему же нравится, — Нил продолжает гладить монструма, а тот тычется ему носом то в ладонь, то в щёку. Хвостом виляет. — Зато мне… не нравится. «Да тебе всё не нравится» — хочет сказать Нил, но что-то тревожит его в этой паузе посредине фразы. А потом он вспоминает — Кадет ощущает монструма, как часть себя. Улыбка на лице Нила становится почти злорадной. И он начинает тискать монструма в два раза активнее. И шептать ему всякие приятности. И вообще, кто тут хороший мальчик, кто отличный пёс? Давай-ка побесим твоего хозяина. Кадет, видимо, малость ошалев от такого сначала даже ничего не говорит. Только сидит в неестественно прямой деревянной позе. — Ты издеваешься? — спрашивает он наконец. — Ну разве что совсем чуточку, — говорит Нил, расплываясь в медовой улыбке. Судя по лицу Кадета, он хочет его убить. И очень грязно ругаться, но ястребам нельзя, потому что гнев и ругань — это не добродетель. А Кадет он же весь из себя такой образцово-правильный, почти по линеечке вычерченный. Поэтому он просто смотрит. Грозно. Нилу нет особого дела до таких его взглядов, до других есть немножко, но сейчас не о том. Схватив монструма в охапку и завернувшись с ним в одно одеяло, Нил валится на пол и засыпает почти мгновенно, согретый теплом камина. Последнее, что он слышит — свистящих вздох Кадета, подозрительно похожий на скулёж.

***

«Спрячь свои слёзы, забудь про тоску Я дверь приоткрою в родную страну Если останешься в моих руках Я имя впишу твоё в лист на дверях»

Они сидят на берегу озера, чуть в отдалении от других у своего собственного маленького костерка. Всё потому, что Кадет до сих пор шарахается от местных, а местные от Кадета. То есть от Райлана. Нил мысленно хлопает себя по лбу. Идиот, как ты вообще всерьёз мог думать, что кого-то действительно могут звать «Кадет»? Ну да ладно, его дуростью тут уже никого не удивишь, но Нил собирается исправляться. Не в плане ещё больше дуреть, наоборот, удивлять уже чем-то другим. Он прямо резко начнёт умнеть. Честно-честно. С завтрашнего дня. А пока ему хочется сделать что-нибудь очень-очень глупое, лишь бы вывести Кадета… тфу ты, Райлана, из той задумчивости, в которой он прибывает уже, наверно, с полчаса. Такое ощущение, что он там, в своей голове, уже не совсем ястребиной, но всё ещё непостижимой, весь план военных действий прогнал. И судя по выражению его лица, они явно не в победителях. Возможно, сейчас они как раз героически погибают. Нил надеется, что героически. Потому что тогда в принципе и ладно, всё почти как в сказках. Жили, ну с натяжечкой, счастливо и померли в один день. — Ты хоть моргай иногда, а то мне за тебя страшно, — Нил аккуратно толкает Райлана в плечо. Тот отрывисто кивает, кажется, даже не поняв, что ему сказали. — Райлан, — тянет Нил. Ударение на первый слог. Первая «а» тянется чуть длиннее, чем вторая. Какое же у него всё-таки красивое имя. Даже произносить приятно. Поэтому Нил повторяет его несколько раз подряд. Это наконец вырывает Райлана из задумчивости. Судя по выражению лица, он немного в шоке от того, что имя можно так смаковать. Всё-таки как приятно смотреть на всё его лицо сразу. Не на полоску между маской и капюшоном, где только глаза на тебя злобно сверкают. Глаза у Райлана, кстати, красивые. Но их одних Нилу мало. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Райлан заторможено. Ему неловко и непривычно без капюшона и маски, он щурится на свет костра и явно борется с желанием отползти от него подальше. Нил думает о том, что маску для верности надо бы сжечь. Как лягушачью кожу из сказки. А дальше будь, что будет. — Мне нет, тебе — да, — улыбается Нил. — И что же мне нужно? — спрашивает Райлан устало. — Перестать беспокоиться и отвлечься хоть ненадолго. Нилу снова до странного хорошо. У него кончились силы бояться будущего, и по всему телу растеклась радость от хоть промежуточной, но победы. Ну и от того, что он жив. Это ощущение живости колотится где-то в висках и вот-вот грозит сорвать Нилу крышу. А когда у Нила срывает крышу, это обычно оборачивается очередной дуростью. Поэтому он придвигается ближе и целует Райлана. Губы у него прохладные и потрескавшиеся, шершавые. Наверно, он часто их кусает. Но это не важно. Хорошо, что у него в принципе есть губы. Хотя Нил, наверно, поцеловал бы его и в клюв, и в клыкастую пасть. И в шею, и в плечи. Но это в другой раз. У Ястребов, как Нил заметил, очень удобная реакция на неожиданности. Они деревенеют. Вот и Райлан не дёргается, а Нил целует его, пока не кончается воздух. А потом делает глубокий вдох и целует снова. Потому что ну надо пользоваться моментом, пока Райлан в себя не пришёл. — Зачем? — спрашивает он, как только обретает возможность говорить. — Потому что это приятно. И потому, что мне захотелось, — отвечает Нил, пожимая плечами. — Вот так просто? Да, вот так. У него почти всегда всё просто. А целоваться оказывается даже приятнее, чем летать в форме стрижа. Так что Нил бы не против продолжить. — А нам сложностей мало? У Райлана дёргается нижнее веко — это от нервов. И уголки губ — это от улыбки. — Ты как стихийное бедствие, — обречённо выдыхает он, но не отдёргивается, когда Нил снова подвигается ближе. — А ты такой разговорчивый, когда не надо. Нил целует Райлана снова и снова, всё больше дурея от счастья. Потому что, мать-земля, он целует Ястреба. И до сих пор жив. И Ястреб целует его в ответ. И им обоим это явно нравится. Счастье колотится где-то у него в груди так сильно, что становится почти больно. Он. Целует. Ястреба. Да он точно всемогущий!