Пыль и пепел

      Ранней весной сад за госпиталем являл собой крайне удручающее зрелище. Возможно, позже, когда деревья оденутся листвой и цветами, гулять по узким дорожкам и думать о вечном будет действительно приятно и вдохновляюще, но сейчас, в самом начале марта, от одного взгляда на голые скрюченные ветки и мокрые черные клумбы с комьями недотаявшего ноздреватого снега хотелось стреляться.       Гэвин нащупал в кармане контрафактную сигарету и пожалел, что она у него одна.       За спиной послышались шаги, он ругнулся и торопливо спрятал сокровище обратно — за сегодняшнее утро ему по ушам ездили три раза с лекциями о вреде курения и нарываться на четвертую проповедь не хотелось.       — Добрый день, детектив, — раздался голос с узнаваемыми металлическими нотками, и Гэвин нахмурился, сунул сигарету в зубы, понял, что забыл зажигалку, и насупился уже совсем мрачно.       Подошедший Ричард окинул угрюмого напарника нечитаемым взглядом и щелкнул зажигалкой, но Гэвин проигнорировал жест любезности. Черная рубашка Ричарда, всегда педантично застегнутая на все пуговички так глухо, что иногда Гэвин морщился при взгляде на высокий жесткий воротник, напоминающий ошейник, сейчас была расстегнута до ключиц, открывая белое беззащитное горло, и в этот разлом черной ткани Гэвин рухнул с концами.       Порыв ветра затушил огонек, Ричард щелкнул еще раз, Гэвин опомнился и отвел взгляд.       — Что с голосом? — миролюбиво спросил он, отвлекшись от хандры и от души затягиваясь. — Ты теперь так и будешь скрипеть, как Железный Дровосек?       — Увы, — подтвердил Ричард. — Девиация повлекла за собой слишком много сбоев.       Гэвин с наслаждением курил, слушал подрагивание статики в звучном бархатном голосе и украдкой посматривал на Ричарда из-под ресниц, не позволяя взгляду скатываться ниже волевого точеного подбородка.       Ричард пялился. На его губы, на пальцы, сжимающие фильтр сигареты, на ресницы и пластыри, облепившие разбитое лицо. Этого совершенно точно в нем до девиации не было, Гэвин бы заметил, невозможно же не заметить изучающий жадный взгляд. Было бы на что пялиться, на самом деле, он видел себя сегодня утром в зеркале и хотел бы развидеть, но Ричард смотрел и не морщился, и от сочетания желания и тоски в его глазах скулы сводило и горчило на языке.       — Коннор заходил, — поделился Гэвин и с отвращением посмотрел на сигарету в пальцах, наслаждение от процесса смылось горечью.       Ричард засмотрелся на то, как шевелятся его губы, и заторможено кивнул, диод медленно заливало в желтый.       — Прочитал мне лекцию о вреде курения и ни слова не сказал о деле, в которое мы с тобой влипли. Я послал его на хер вашего пластикового вождя, а он сообщил, что обретается там с одиннадцатого ноября тридцать восьмого года и всё равно ничего не скажет. Поделишься информацией?       — Дело закрыто с максимально мягкими формулировками, — многозадачный Ричард говорил мягко и почти безразлично, а смотрел — зачарованно и тоскливо, будто Гэвин был бесценной драгоценностью, упущенной из рук. — Вам даже не нужно будет проходить обследование у штатного психолога. Всё остальное и правда закрытая информация, извините.       Гэвин со вкусом облизал кончики пальцев, затушил ими недокуренную сигарету и, увидев, как в глубине ясных глаз цвета стали подрагивает живое и жаркое, почувствовал себя почти отомщенным.       — Отвези меня домой, Ричи.       Ричард посмотрел почти жалобно.       — Но, детектив, — диод на мгновение мигнул тревожным красным. — Сотрясение мозга…       — Был бы мозг — было бы сотрясение, — перебил Гэвин. — А трещины в ребрах будут болеть одинаково что здесь, что дома.       Ричард заколебался — на его лице и до девиации проявлялось эмоций больше, чем полагается машине, а сейчас и вовсе можно было читать, как открытую книгу — и Гэвин его добил:       — Пожалуйста.       Против нетипичной для Гэвина вежливости Ричард не устоял. Обреченно кивнул, сказал:       — Собирайтесь, детектив, я подожду вас в машине, — грациозно развернулся и ушел.       Гэвин смотрел ему вслед — на идеальную осанку, разворот плеч, — и чувствовал, как сводит низ живота сладким тягучим спазмом.       Гэвин не помнил, когда в последний раз хотел кого-то так же сильно.       Если бы дело было только в этом — они бы уже сосались прямо тут, на давно не крашеных ступеньках старенького госпиталя, сводить любой разговор к флирту Гэвин научился еще годков в четырнадцать и ни разу не упускал случая поупражняться ещё. На остальные темы говорить было куда сложнее. Особенно, когда дело касалось чужих чувств и собственных сложных, не до конца осознанных желаний. То, что было между ними вчера, отпечаталось на Ричарде тягостной тоской, и Гэвин не знал, что с этим делать. Он и с собой-то до конца не разобрался.       Поэтому в машине Гэвин угрюмо молчал. Нервно ерошил волосы, каждый раз как чувствовал, что Ричард бросал на него почти осязаемые взгляды, но к концу дороги наскреб в себе немного решимости.       — Зайдешь? — спросил Гэвин самым непринужденным тоном, на который только был способен.       И от машины до собственной квартиры Гэвин пытался решить сложнейший выбор в его жизни. Что ляпнуть: «давай забудем вчерашнее и нормально потрахаемся» или «я вижу, как тебя корежит, ты ни в чем не виноват, давай забудем».       Гэвин знал, что независимо от выбора он не забудет никогда.       Беспомощный задыхающийся голос в клипсе. Сильные руки на бедрах.       — Детектив Рид, — у Ричарда тоже было, что сказать, Гэвин облегченно выдохнул, отвлекаясь от мук выбора, и потянулся почесать зудящую под пластырем бровь. — Вы будете и дальше со мной работать?       Кажется, он так и замер с рукой у лица, и за те полминуты, пока ошарашенный мозг пытался найти хоть один подходящий ответ, спина Ричарда так живо изобразила напряженное ожидание, что Гэвин едва не сбился еще раз.       — Да? — осторожно поинтересовался он. — Конечно буду, Ричи, что за дурацкие…       Гэвин запнулся и едва удержался от соблазна уронить лицо в ладони — в нынешнем состоянии это был бы весьма болезненный фейспалм.       — Я не умею обо всем этом говорить, — наконец выдавил он, разбивая неуютное молчание. — И хочу знать только одно. Каким ты представлял наш первый раз?       В одно мгновение Ричард оказался рядом — Гэвин не видел, как он двигался, ощутил только внезапное близкое присутствие, и горячие пальцы аккуратно взяли его за запястье. Глубоко вдохнув, как перед прыжком, Гэвин поднял голову и увидел сияющие надеждой глаза прямо перед собой. В горле тут же пересохло.       — Покажи, — хрипло выдохнул Гэвин.       Ричард накрыл его губы своими.       Самый неуверенный и деликатный поцелуй Гэвина Рида только что случился. Ричард осторожно касался губами его губ. Слишком осторожно, будто боялся всё испортить одним касанием, и Гэвин видел, что ему нелегко дается эта осторожность.       Голодное нетерпение дрожало в выразительных серых глазах, и весь Ричард подрагивал тоже — беспокойным мерцанием диода, кончиками пальцев, едва заметной вибрацией внутри корпуса, языком, мазавшим между приоткрытых гэвиновых губ.       Девиант, дорвавшийся до свободы.       Напарник, без колебаний творящий лютую хрень, от которой иногда волосы даже в носу шевелились.       Гэвин на мгновение попробовал представить, что именно заставляет Ричарда обуздывать собственные желания, и голову повело, он возбудился мгновенно, одной волной, аж вспыхнул весь.       — Не сдерживайся, — шепнул он в нежные, мягкие губы. — Рич…       Больше ничего сказать он не успел — Ричард мгновенно вплавился в него всем собой. Обнял двумя руками, обхватывая широкой ладонью плечо и сгребая в горсть гэвиновы волосы, уверенно раздвинул бедра твердым коленом, вжался жестким пластиковым телом, впился в губы властным поцелуем.       Ребра под эластичной повязкой тут же отозвались на плотное объятие, но у Гэвина уже так крепко стояло, что боли он не почувствовал.       Твердый суховатый язык уверенно раздвинул губы, проник в предвкушающе приоткрытый рот, и Гэвин сладко застонал в поцелуй — пофиг на сухость, у него слюна выделялась от одной мысли о том, как ласково и откровенно чужой язык хозяйничал во рту и терся о нёбо.       Ричард отозвался — глухим металлическим звуком, вообще не похожим на человеческий голос, и крышу снесло окончательно. Гэвин впился в него в ответ, торопливо сомкнул губы, жадно обхватывая чужой язык, стремясь ухватить побольше всего и сразу — объятий, глухой вибрации, нечеловеческих звуков, тепла, обхватил руками талию, прижимаясь, потерся всем телом о пластиковый горячий корпус.       Ричард застонал громко и отзеркалил движение, перед отчаянно зажмуренными веками аж круги вспыхнули, в затылок и позвоночник одновременно отдалось болью в ребрах и острым удовольствием в яйцах.       Гэвин с трудом заставил себя разорвать поцелуй и, тяжело дыша, отвернул горящее лицо — он едва не кончил просто от поцелуя и трения.       Ричард выпустил его из объятий, уперся ладонями в стену по обе стороны от гэвиновой головы, требовательно смотрел потемневшими глазами и тоже тяжело дышал, будто конкретно так перегрелся.       Гэвин умирал от желания.       Ричард умирал тоже.       — Диван, — скомандовал Гэвин, указав подбородком в сторону гостиной, потому что сцепились они буквально в шаге от порога квартиры, а до спальни терпеть было невыносимо. — И разденься.       Мелькнула мысль, что Ричард теперь девиант и должен навязывать свои правила. Что подчиняться вообще должен Гэвин, который сам попросил показать, но андроид отстранился и стянул пиджак с такой готовностью, будто ничего не изменилось и после девиации он всё ещё выполнит любой приказ, только теперь уже абсолютно добровольно.       От этой добровольности слабели колени, на нетвердых ногах Гэвин кое-как доковылял до гостиной, разбрасывая одежду, и едва не споткнулся на пороге.       — Господи, блядь, Исусе, — выдохнул он, роняя на пол ремень.       На черном кожаном диване обнаженный Ричард выглядел как ебучее воплощение искушения, захотелось выпрыгнуть не только из одежды — из кожи вылезти, лишь бы забрать его себе всего, без остатка.       Ричард протянул ему руку мягким, приглашающим жестом и, когда Гэвин нашел в себе силы приблизиться, сам расстегнул ему джинсы и стянул их вниз.       Горячая имитация дыхания на мгновение обожгла чувствительную головку члена. Красивое лицо с россыпью блядских родинок внизу смотрелось так органично-прекрасно, что яйца сладко поджимались.       Ричард потянулся взять в рот, но Гэвин ухватил его за волосы.       — Нахуй эти игры, — выговорил он непослушными губами, не в силах оторвать взгляд от члена Ричарда.       Большого, блядь, члена в полной боевой готовности.       Гэвин нервно облизнул пересохшие ноющие губы. Он вообще весь изнывал от желания почувствовать этот член в себе немедленно.       Ричард покорно утянул его к себе на колени, его восхитительный член уперся между ягодиц, и Гэвин едва сдержал желание потереться об этот каменный стояк. Вместо этого он потянулся к неприметному столику рядом и выудил из коробки тюбик смазки.       Ричард понял и без лишних слов размазал гель по пальцам, согревая, потянулся к заднице, огладил, надавил.       У него были волшебные, длинные, твердые пальцы.       Гэвин уронил горящий лоб на широкое плечо, жмурился, глухо стонал и кусался, поглаживая ладонями гладкие бока, скин расступался под зубами, и тогда он лизал белый пластик, упиваясь усиливающейся вибрацией. В животе сладко дрожало тоже. Сердце гулко ухало, колотилось изнутри о ребра. До грани невыносимого оставалось буквально чуть-чуть.       Ричард потянулся обхватить его член, но Гэвин перехватил руку.       — Я почти, Ричи, — выдохнул он куда-то в ухо, и Ричард опять понял, отодвинулся, убрал пальцы.       Гэвин смотрел ему в лицо, когда приподнимался, прогибался в пояснице и надевался на стоящий колом член.       У Ричарда зрачки почти закрыли радужку. Приоткрытые идеальные губы казались чуть-чуть припухшими, и Гэвин едва не кончился, когда он внезапно быстро их облизнул совершенно человеческим жестом.       — Гэвин, — вот в скрипящем голосе вообще ничего человеческого не было, Ричард даже говорил, не шевеля губами, и внутренний ксенофил где-то в гэвиновой голове орал и бился в экстазе.       Ягодицы уперлись в гладкие литые бедра, Гэвин едва не подавился восторгом и слюной, здоровый член растягивал задницу так мучительно туго, что он боялся пошевелиться, по дернувшемуся члену стекла липкая капля предэякулята.       Гэвин тёк как сучка, во всех смыслах.       Ричард завороженно потянулся к его лицу, коснулся губ кончиками пальцев, и Гэвин едва сдержался чтобы не куснуть.       Твердые пальцы нежно коснулись скул, слегка царапнули щеку, соскользнули на шею, и Гэвин цапнул пластиковое запястье, останавливая.       — Держи здесь, — попросил он, шумно дыша.       Ричард послушался, пальцы обхватили шею, чуть-чуть сжались — больше обозначая свое присутствие, чем действительно сдавливая, старательно избегая касаться нашлепки пластыря на сигаретном ожоге.       Идеально.       Еще Гэвин хотел громко стонать в поцелуи, но попросить он не успел — Ричард сам потянулся губами, скользнул свободной рукой на поясницу, прижал и заставил выгнуться, впился пальцами в ягодицу.       Теперь окончательно накрыло, большой твердый член сладко распирал задницу, Ричард держал крепко, уверенно, целовал жадно, Гэвин едва не захрипел от удовольствия, слепо вцепился в широченные плечи, сдирая ногтями скин, неконтролируемо двинул бедрами, сжался, ощущая вибрацию внутри себя и снаружи, и кончил.       Когда тело перестало содрогаться в мучительных блаженных спазмах и нашлись силы разлепить глаза, первое, что увидел Гэвин — это вдохновенное лицо Ричарда, чуть склоненное набок.       — Ты такой красивый, — сказал он всё тем же скрипучим металлическим голосом, диод на виске сиял ровным алым. — Я хочу увидеть, как ты кончаешь подо мной.       У Гэвина потемнело в глазах. Назвать его красивым после вчерашних пиздюлей мог только наглухо отбитый, но Ричарду и так шестеренок недодали при сборке, поэтому Гэвин только вдохнул поглубже, чтобы унять сбойнувшее сердечко.       — Спальня дальше по коридору, — хрипло пробормотал он, пытаясь найти в себе силы отлепиться от андроида. Диван, конечно, хорош, но двоим места на нем точно не хватит.       Ричард одним движением поднялся на ноги, запросто удерживая Гэвина в руках и на члене.       На мгновение дыхание перехватило, а потом лицо опалило жаром, и Гэвин едва слышно застонал, уткнувшись пылающим лицом Ричарду в шею. Его, Гэвина Рида, здорового мужика тридцати шести лет от роду и далеко не самого субтильного телосложения, никогда не носили на руках.       Ощущение ошеломляюще новое, приятное, и Гэвин откровенно тащился. Минуту эмоциональной слабости всё равно никто бы не увидел, кроме Ричарда, а ему было можно.       Укладывая свою ношу на прохладные простыни, Ричард тащился тоже. По-своему, по-андроидски, исследуя расслабленное после оргазма, податливое тело всеми видами сенсоров.       Гэвин думал, что это он будет облизывать белый пластик под расступающимся скином, но на деле он только стонал, подставляясь под жалящие поцелуи и изучающие, чуть шершавые касания языка.       Языком Ричард тянулся попробовать буквально всё — он слизнул каплю пота с виска, кровь из случайно прокушенной губы, сперму с живота и смазку, снова выступившую на головке члена, и когда его невозможный язык оказался глубоко внутри гэвиновой задницы, Гэвин даже представить себе не мог, какие отчеты выдавала в этот момент чувствительная лаборатория.       Впрочем, сейчас Гэвин не в силах вообще соображать, римминга ему до сих пор тоже не перепадало, и он содрогался всем телом, скулил жалобно каждый раз, когда нечеловечески длинный язык дотягивался до простаты.       Ему казалось, будто от напряженного удовольствия звенела каждая жилка в теле, в ушах звенело тоже, поэтому странный звук, который издал отодвинувшийся Ричард, до мозгов дошел не сразу.       Зато эта передышка позволила немного прийти в себя, отдышаться и поднять голову.       Между его разведенных коленей Ричард замер с таким странным выражением лица, что у Гэвина невольно внутренности похолодели от нехороших предчувствий.       — Ричи? — он даже рукой потянулся, потому что серый безжизненный диод нервировал, но потрогать не успел.       Ричард мигнул голубым огоньком загрузки, открыл глаза и томным, певучим голосом без малейших следов статики, объявил:       — Система готова к работе!       Гэвин откинулся на подушки и засмеялся.       Ричард неуверенно улыбнулся и полез целоваться.       Возбуждение не успело остыть, смех быстро сменился тихими стонами, а потом Ричард перестал его мучить и наконец-то взял, так, как хотел — медленно и нежно, сцеловывая срывающиеся с губ стоны и душу вытрахивая глубокими, тягучими толчками.       После изнуряющих ласк сил на что-то более активное у Гэвина уже не осталось, поэтому он просто лежал, отдаваясь, и во все глаза смотрел на двигающегося над ним Ричарда — идеального, мать его, Ричарда, красивого, так давно желанного…       — Мой, — выдохнул Гэвин в это точеное лицо, и Ричард сбился с медленного ритма, а Гэвину пришлось зажмуриться, потому что чужие пальцы сжали член в упоительной хватке, гладкий палец потерся о головку, и это было последнее яркое, осознанное ощущение - после мучительно острого оргазма Гэвин позорно вырубился.

***

      Солнце трогало его за веки.       Гэвин проснулся от света и теплых лучей на лице, поерзал на подушках — чьи-то заботливые руки сложили их под спину, чтобы снять лишнюю нагрузку на ребра.       Гэвин даже заулыбался, вспоминая и руки, и всё остальное, от чего тело сладко ныло после непривычных нагрузок, а потом до него дошло, что в постели он один.       Улыбаться перехотелось, Гэвин разлепил глаза, прищурился, поднял голову — один, как есть.       Блядь.       Не то чтобы он, взрослый мужик, хотел просыпаться в теплых объятиях… Какого черта, он хотел! Гэвин вздохнул. Когда он, Гэвин Рид, получит всё, чего хочет — небо точно упадет на Детройт, ну.       Из кухни донесся приглушенный звук включившейся кофеварки. У Гэвина прямо камень с души свалился, он сразу расслабился, уронил голову на постель, чувствуя, как уголки губ сами расползаются в непрошенной улыбке, и покосился на окно с приоткрытыми жалюзи.       Весеннее небо раскинулось безбрежной синевой и даже не думало падать.