Дилер дилеру рознь

— Лука, ну сколько можно меня избегать? — Хлоя возмущённо пищит, напоминая какую-то неприятную тварь из древних мифов.       Лука всерьёз опасается, что она с минуты на минуту перейдёт на ультразвук и от её истошного вопля повылетают все стёкла. Хотя, учитывая степень сложности приближающегося теста по биологии, он, наверное, будет совсем не против. И чего полез в изучение органики, если он в этом ничерта не понимает? — Ну всё, это уже переходит все границы, — Хлоя, наконец-то сдавшись, надувается как индюшка, и быстрыми шагами, по которым можно понять всю серьёзность её раздражения, удаляется прочь.       Звонок на урок застаёт Лалльмана врасплох, будто старый враг, только и выжидающий в тёмном переулке, чтобы напасть и припомнить все ошибки. — Сука, — коротко, но весьма доходчиво выплёвывает Лука, доставая телефон из кармана.       Он старается быть хорошим человеком, старается не подводить никого вокруг себя, когда почти каждый из его окружения только и делает, что подводит его. Сложно ли это? Да, чертовски, но пока у него хватает сил вести эту борьбу.       Единственный человек, который всё ещё остаётся идеальным в глазах Луки — Янн, мать его, Казас. Наверное, именно поэтому с каждым разом всё сложнее говорить ему о своих проблемах, сыпать на него плохие новости и просить поддерживать без лишних вопросов.       Он прекрасно знает, что Янн ради их дружбы пожертвует многим, но иногда даже у такого рыцаря как его друг бывают проблемы. Лука старается не лезть, ведь ему всё ещё стыдно, что он поспособствовал той драме, которая развернулась между Казасом и его девушкой в прошлом году. Он долго оправдывал себя желанием не потерять друга, но в конечном счете все же смирился с мыслью, что повёл себя тогда как эгоистичный мудак, едва не разрушив отношения, которые так много значили для этой пары. — Ай, к чёрту, — решение «прогулять» урок с каждым днём даётся ему всё легче, но на душе пока у него от таких решений ещё не штиль. И каждый раз, решая прогулять, он успокаивает свою совесть уверениями, что это последний такой поступок. Сколько их ещё будет, таких последних?       Лука лезет рукой в правый карман, пробираясь пальцами сквозь ворох высыпавшихся из упаковки жвачных резинок, ключей от дома, и, что самое обидное, полупустой пачки сигарет, но всё же достаёт телефон и быстро открывает контакт, который кажется ему сейчас самым надёжным.       Лука:       хэй, спишь?       Лука ненавидит звонить людям, просто физически не переносит все эти разговоры по телефону, напряжённые паузы между словами, когда ты пытаешься придумать новую тему для беседы, чтобы заполнить пустоту.       Мика:       пф, если бы. Пашу на работе, я сегодня в дневную       Лука:       я зайду? доебало всё       Мика:       разве малышам не нужно быть сейчас в школе?       Лука раздраженно закатывает глаза, пытаясь подавить внезапный порыв злости на этого вечно подкалывающего придурка. Мику он знает уже больше четырёх месяцев, и вроде бы должен был привыкнуть к его манере общения, но всё ещё психует.       Мика:       Лулу, не напрягайся, я уже отсюда вижу вену, которая проступила у тебя на лбу. заскакивай, намучу тебе коктейля безалкогольного 😉       Лалльман оставляет это сообщение без ответа, в последний раз оборачиваясь на опустевший двор школы. Он бы не стал дёргать друга, но у него в запасе осталась всего-лишь одна таблетка, а количество проблем за плечами только растёт, угрожая раздавить, если не будет хоть какого-то облегчения. Ему просто нужна дополнительная мотивация двигаться дальше, в этом ведь нет ничего плохого.       От его учебного заведения до бара, где работает Мика, идти примерно сорок с лишним минут, почти час, но Луку, нервозность которого сегодня бьет все рекорды, это успокаивает, поэтому он поудобнее закидывает рюкзак на плечо, натягивает капюшон темно-синей толстовки, включает свою неизменно-любимую «Inside» полюбившейся с недавних пор группы PAPS & PÉGÉ и уходит, оставляя позади себя дорогу на возможное светлое будущее.       Кому нужно будущее, если ты не уверен, что настоящее тебя не сожрет?       А Лука изо дня в день скрывается от прожорливой реальности, которая затягивает его всё дальше в своё болото. Он не думает, что особеннее других, что страдает за чьи-то грехи, что дальше воздастся за страдания, он точно знает, что все, абсолютно все, кого он встречает каждый день, страдают, терпят и живут так же как и он сам.       Но от этой мысли хочется спрятаться как можно дальше и сидеть тихо-тихо, пока все проблемы чудесным образом не решатся, пока ненависть не уйдёт из этого мира.       Резкий порыв холодного ветра пользуется нерасторопностью Луки, который никогда не застегивает верхнюю одежду, и забирается внутрь, под толстовку, оседая там мурашками на коже. Лука ёжится, пряча руки в карманы.       Он нервничает, чувствуя, что если не успокоится, то паническая атака накроет его прямо посреди улицы, на глазах у десятка прохожих. И нет, ему плевать на общественное мнение, но так не хочется ощущать на себе их взгляды. Маленькая круглая таблетка под пальцами, которую он любовно ощупывает, гладит, ласкает, немного помогает расслабиться, ещё даже не попав внутрь его организма. Он считает её своим другом, ведь она ему так помогает, ведь она никогда не осуждает, просто просится в рот и хочет, чтобы её любили.       Мелко срывающийся на улицы Парижа дождь выдаёт истеричный припадок погоды, которая застряла между плохим настроением и желанием убивать. Наверное, молнии сейчас смотрелись бы красиво.       Лука ускоряет шаг, очень надеясь добраться до заведения раньше того момента, когда плаксивая осень всё же решит затопить людей.       Музыка в наушниках не раздражает, ласково проникая внутрь, в самую душу, но Луке всё равно не терпится поскорее избавиться от этих затёртых до дыр мотивов, чтобы хоть немного насладиться тишиной.       Он доходит до бара быстрее обычного, потому что ему кажется, что если он не выпьет таблетку прямо сейчас, она покинет его, найдёт кого-то, кто не заставит её ждать так долго. Мысли снова возвращаются к тому, что в этом нет ничего плохого, а пальцы в кармане вновь ласкают препарат.       Лука заходит внутрь, улыбаясь. Сейчас он будет чувствовать себя лучше. — Ты промок? — Мика не даёт ему даже возможности переступить порог, начиная кричать прямо из-за барной стойки, где он с таким усердием натирает бокалы. — Нет, мам, всё хорошо, — Лука снимает капюшон и по привычке ерошит волосы двумя руками, превращая примятую плотной тканью прическу в совершенно невообразимый хаос. — Уставший, — недовольно подмечает Мика, вглядываясь в лицо друга с каким-то нечеловеческим любопытством, будто пытается там найти ответы на свои вопросы, которых вслух не задаёт. — Но всё ещё красавчик.       Лука в ответ только усмехается, залезая на барный стул. Он хочет иметь парочку таких у себя дома, чтобы гордо восседать на них и не чувствовать себя карликом. — Так что случилось? — Мика наклоняется вниз, чтобы убрать чистые стаканы. Но он машет белой тряпкой, практически марлевой, показывая, что готов слушать. — Да ничего нового, знаешь, — Лука достаёт «свою подругу», которую он весь день носит в кармане, пряча как преступницу, и кладёт на салфетку. Таблетка без упаковки, потому что он собирался воспользоваться её помощью ещё утром, но в спешке так и не нашёл время, чтобы всего-то закинуть её под язык. — Что ешь? — интересуется Мика, который выныривает из своего бункера под барной стойкой как раз в тот момент, когда Лука наконец воссоединяется с этой маленькой штуковиной. — Конфету, — Лалльман усмехается, переводят взгляд на свои мелко подрагивающие пальцы. Потягаться с результатом успокоительных может только эффект предвкушения грядущей лёгкости. — И много ты сладкого съедаешь за день, котёнок? — в голосе друга нет упрёка, поэтому, наверное, Луке с ним так спокойно и хорошо.       Поэтому он, наверное, проводит с Микой больше времени, чем с Янном, который ему ближе, без сомнений, но всё же будет читать лекции, если узнает. — Это первая, — врет Лука, хотя ему почему-то кажется, что это могло бы стать правдой, если бы он только захотел. — И последняя. — Возвращаешься в убогую реальность? — на лице Мики жирными буквами написано, что он думает об этой затее, но больше он ничего так и не добавляет. — Я хотел спросить у тебя об этом, кстати. У меня закончились, — Лука замолкает, ощущая странную тяжесть в груди, будто он какой-то неправильный, будто ему вообще тут не место. — Тут такое дело, — Мика кривится, откладывая в сторону дневное меню. Он не любит отказывать друзьям, а Луку за этот короткий период общения вообще успел полюбить как брата, но всё же, он не всегда может помочь, — у меня сейчас ничего нет. — Деньги есть, — быстро отвечает Лука, переваривая ответ Мики, который вызывает в нём безошибочно угадываемую тревогу. — Да что же ты, — Мика, кажется, даже обижается, понимая, какого мнения о нём этот парень. — Ну Микаэль, — чуть ли не хнычет Лука, убивая одним выстрелом двух зайцев. — Ты же знаешь о моей семейке, мне без этих таблеток вообще никак. — Ладно, слушай, я дам тебе адрес одного чувака, у него точно много чего есть.       Между бровей Луки пролегает складка, потому что он хмурится, потому что ему не нравится эта идея. Он привык обновлять свои запасы у Мики, а теперь, когда вырисовывается третья сторона, ему начинает казаться, что это вообще способ выманить из него деньги. — А у него точно есть то, что мне нужно? — и всё же, перспектива остаться вообще без таблеток вызывает внутри Луки намного больший страх, чем всё остальное. — У Морфеуса то? — Мика начинает ржать, мечтательно закрывая глаза.       Лука не знает, на что там мысленно надрачивает его друг, но новая возможность достать желанное и необходимое его явно приводит в хорошее расположение духа. — Морфеус, потому что толкает колёса? — уточняет Лука, елозя на стуле от нетерпения. Скорее всего, сегодня у него появится возможность попробовать что-то другое. Например, менее сильное, но такое же действенное, он же не наркоман какой-то. — Фу, котёнок, где ты понабрался этих жаргонных словечек? Или это у вас в школе такое преподают? — Ага, торчковедение, — Лука подмигивает, расплываясь в улыбке. — Так что с именем?       Таблетка начинает действовать, накрывая первой, пока ещё маленький, волной спокойствия. Лука вдыхает полной грудью, буквально дрожа внутри от радости: к этому дню, этому миру, этой жизни, — а затем медленно выдыхает, оставляя в груди биться надежду на то, что так будет продолжаться всегда. — Он первоклассный дилер, не всё ли равно, почему у него такое имя? — Мика передёргивает правым плечом, стараясь подавить раздражение.       За те месяцы, что Лука живет в его квартире, теперь уже их общей квартире, он успел неплохо изучить этого парня. И Мика всегда выдаёт своё состояние весьма активными жестами, он как открытая книга, которую не интересно читать, потому что можно легко предугадывать сюжет. — Лады, — он поднимает вверх руки, показывая, что не станет наседать и допытывать, потому что, что очевидно им обоим, Мика не знает ответ, а может лишь догадываться. — Спросишь у него при встрече сам. И серьезно, Лулу, не налегал бы ты на таблетки, — вот теперь голос друга звучит очень тревожно, хотя к Луке сейчас эта тревога не сможет пробиться никак, все двери наглухо заперты. — Да нет в них ничего плохого, — он отмахивается от беспокойства Мики, радуясь, что перед этим утомительным разговором всё же выведал имя нужного ему человека, если вдруг его сосед, а по совместительству и друг, перестанет помогать ему, ссылаясь на заботу, то у него всегда будет шанс найти нужные ему вещества на стороне. — Майкл Джексон, — Лука деловито начинает загибать пальцы, — Хит Леджер, Элвис Пресли, Уитни Хьюстон, они все тоже через это прошли. — Пальцы-смертники какие-то, — задумчиво тянет Мика, что-то прикидывая у себя в голове. Процесс, очевидно, даётся ему с трудом, потому что очень отчетливо проступает на лице. — Мик, ну хватит уже. Они ведь умерли не из-за антидепрессантов. А я точно подохну, если мне придётся пережить ещё один поход в церковь со своей чокнутой семейкой без успокоительного.       Лука вспоминает свою воскресную встречу с отцом, когда они едва не подрались прямо на ступенях церкви, и даже в таком расслабленном состоянии ощущает острый привкус презрения к человеку, который дал ему жизнь. Хотя, если разобраться, отбросив родственные связи, ничего кроме жизни он ему с тех пор и не дал. — Лука-а, приём! — Мика щёлкает перед лицом друга пальцами, пытаясь дозваться его уже как минуту. — Прости, — ни тон Луки, ни сам его вид, нисколько не выражают хоть малейший признак заинтересованности в прощении, так что он просто пожимает плечами, мол, «что поделать».       Мика в ответ только невесело хмыкает, но всё же машет рукой, спуская ситуацию на тормозах. Его совершенно не волнует, что он зря распинался перед Лукой о вреде таких тяжёлых препаратов, было бы куда легче, увлекись он травкой, его совершенно не волнует, что друг вообще его не слушает, но что действительно волнует — глубочайшее заблуждение Луки в том, что он держит ситуацию под контролем. Возможно, Мику просто мучает совесть, потому что именно он дал первую таблетку Лалльману из личных запасов Лизы, когда тот обратился к нему за помощью, весь выжатый и едва справляющийся со своими проблемами. — Говорю, что я освобожусь только утром, так что можешь как следует отдохнуть и насладиться одиночеством, такая роскошь бывает редко, — Мика грустно вздыхает, завидуя, что сам не может оказаться сейчас дома и поваляться часик-другой на диване, залипая на мужские члены. — А Лиза? Или это такая шутка о её попытках слиться с окружающей средой? — Лука смеётся с собственной шутки, но слишком громко, слишком сильно, так, что начинают болеть щёки. Его остроумное замечание остроумно, конечно, но не вызывает такую реакцию. Однако таблетка вызывает. — Сам не верю, что говорю это, но Лиза будет ночевать у подруги. — Чего? Ты тоже что-то принял? Она же поселилась в этом здании задолго до самой квартиры. — Хоть мне и не нравятся шутки на религиозную тему, но, скорее всего, она там появилась задолго до того, как Бог сотворил Землю. — Бог сотворил депрессию и назвал её Лизой, — Луке так чертовски весело, что хочется продолжать этот разговор до бесконечности. Он впервые за день перестаёт думать о своих проблемах и концентрируется на чём-то хорошем, или на ком-то. Его соседи замечательные люди, и он их любит, даже если не говорит об этом. — Серьёзно, малыш, тебе бы отдохнуть. Поспать, может? — Ладно, куда деваться? Лучший друг прогоняет и не хочет проводить с тобой время? Поспи — и всё наладится. — Лука выглядит так, будто продаёт дорогие дома в самой элитной части города. — Ты слишком усложняешь наши отношения, — Мика делает губы-уточки, имитируя поцелуй в воздухе. — О-тно-ше-ни-я, — медленно повторяет Лука, разглядывая собственные ладони. Возможно он пытается найти там знаки судьбы по линиям, но скорее всего его просто накрыло. — Ладно, нужно наведаться к твоему этому приятелю. Давно ты его знаешь? — Года два, — не особо убедительно отвечает Мика, но Луке этого хватает, чтобы окончательно потеряться в волнах спокойствия. — Сойдёт, — он улыбается, немного по-идиотски кривя рот на бок, в своей любимой манере, и ерошит волосы, повторяя движение, с которым ворвался в этот бар полчаса назад. — Увидимся дома.

***

      Лука решает подниматься на второй этаж пешком, потому что ему кажется, что если он остановится, то умрет. По лестнице он поднимается самым диковинным образом: перепрыгивает через одну ступеньку вперёд и делает шаг назад, зависая там, неуклюже и странно покачиваясь из стороны в сторону. — Шевели давай задницей, — грубый голос прорывается сквозь такие любимые аккорды всё той же «Inside», так что до Луки не сразу доходит смысл. — Чего? — он разворачивается в ту сторону, откуда идёт звук, чтобы на секунду замереть от красоты напротив.       Парень на голову выше него самого, потому что сейчас, когда он стоит на ступеньку ниже, они одного роста. Это единственная мысль, которая успевает зацепиться за мозг Луки, пока его глаза цепляются за такую провокационно-кричащую внешность, за эти невозможные холодные глаза. — Того, — но как только он открывает рот, всё наваждение снимает как рукой.       А потом этот незнакомец легко, будто это нормально, выдёргивает один наушник из уха Луки, не удосуживаясь объяснить толком, что его так раздражает. — Говорю, съеби с прохода.       Лука на секунду теряется, но злость, накрывшая из-за такой наглости, быстро возвращает ему способность говорить. И говорить хочется лишь маты, забив на то, что перед ним абсолютно незнакомый человек. — Ты какого хуя делаешь? — Лука не кричит от возмущения, нет, он тихо фырчит, будто разъярённый ёж, пытающийся защититься. — Пытаюсь пройти, — уже менее раздраженно, будто постепенно теряя интерес к происходящему, поясняет очевидную вещь случайный прохожий, — а вместо этого наблюдаю неудавшуюся пародию на доебавшего всех Джокера.       Если бы мог физически напрячься, Лука сейчас бы сделал именно это, готовясь засучить рукава и дать по морде надменному говнюку, но его всё ещё спокойно покачивает на волнах штиля, так что он, передумав за секунду до едкого комментария, просто отходит к стене, демонстративно вежливо, будто принцу, уступая дорогу этому шатену.       Вероятно, настаёт черёд красавца впадать в ступор с происходящего, потому что, судя по выражению его лица, он уже настроился выиграть этот бой за титул «главной сучки Парижа». — Спасибо, — только и находится он, бурча себе под нос ещё что-то неразборчивое.       Лука думает, что к его описанию это подходит, и просто тихонько посмеивается с нелепости ситуации. — Что тебе ещё? — недоверчиво спрашивает шатен, когда Лука, вопреки его ожиданиям, останавливается позади него, прямо возле его квартиры.       А от Луки смысл ускользает так же быстро, как и шанс на нормальную жизнь в будущем. Как и сам шанс на будущее. — О, так ты тоже к Морфеусу? — облегчение и радость поочередно отражаются на его лице, вызывая со стороны лишь презрительный полу смех. — Зачем тебе он? — парень ерошит волосы точно так, как делает сам Лука, но об этой схожести он не знает, поэтому хмурится, когда коротышка довольно улыбается, следя за его движениями. — А тебе зачем? — всё происходящее вызывает желание от души посмеяться, но напряжение, которое так и искрится в этих сумасшедших глазах, убивает напрочь это чувство. — Кто ты? — вновь вопросом на вопрос, вновь тупиковый вариант диалога. Возможно, существуют вселенные, где они не ведут себя как долбоёбы. — Лука, — просто отвечает Лалльман, будто это должно быть известно каждой собаке. — Отлично, Лука, разворачивайся и топай отсюда вприпрыжку, как и поднимался, тут тебе ловить нечего. — Не смешно, — слишком резко отзывается Лука, кидаясь из крайности в крайности, словно отвергая само понятие пограничного состояния. — Я пришёл не к тебе, так что звони в дверь или сам проваливай.       На лестничной клетке наступает тишина, а затем от всех стен эхом отбивается самый сексуальный смех, который заставляет член Луки буквально каменеть. — Допустим, что я и есть Морфеус, что будешь делать? — Не смешно, — снова повторяет Лука, совсем не предполагая такого исхода, ведь это значит, что он облажался ещё до того, как постучал в двери, — не может быть, чтобы ты... — А кого ты ждал? — перебивает его незнакомец, доставая из переднего кармана потёртых джинс ключи. — Чёрного парня в круглых очках без дужек? — Так ты Морфеус? — лицо Луки ничего не выражает, но внутри него всё замирает, ожидая ответа. Кажется, от этого зависит его жизнь. — А ты не избранный, — бегло окинув взглядом внешний вид парня, Морфеус решает, что такие клиенты ему не нужны. — Поэтому вали давай, серьезно.       Он открывает двери в свою квартиру, куда мало кого приглашает по собственной воле, но всё ещё чувствует на себе напряжённый взгляд. — У меня есть деньги и закончились таблетки. Мика сказал, что ты можешь помочь, — Лука идёт ва-банк, потому что его шансы остаться без успокоительного прямо на глазах приближаются к нулю, если не сказать, что ниже.       Парень ворчит что-то про то, как его задрочил этот мудила, выражая такие красочные эмоции, что можно только позавидовать, но дверь перед носом Луки не закрывает, и это уже победа. — Передашь Мике, что мы с ним после этого квиты.       Новоиспечённый делец выглядит крайне злым из-за того, что ему приходится сейчас прогибаться под ситуацию, а может ему просто не понравился Лука, поэтому желваки на его острых скулах сейчас ходуном ходят от напряжения. Но Луке остаётся только догадываться о причинах такой реакции. — Так ты правда Морфеус? — это единственный приличный вопрос, который вертится на языке у Луки при взгляде на этого парня. А ещё зуд любопытства заставляет его допытываться, хотя никаких позывных к началу беседы никто не подаёт. Будет чертовым везением, если он уйдёт отсюда не со сломанным носом. — С чего торчишь? — незнакомец игнорирует последний вопрос, желая поскорее отделаться от назойливого клиента. — Я не наркоман, — так возмущённо и резко возражает Лука, что почти убеждает в этом своего нового дилера.       Однако его сомнение и неверие быстро сменяется взглядом, который лучше любых слов выражает одну простую мысль — ну да, знаем мы таких. — Ну так, не наркоман, чего тебе? — Успокоительных, — отвечает Лука, вытаскивая из кармана пустую блестящую пластинку. — Этой гадостью я не торгую, так что ты зря пришёл. — А что у тебя есть? — Лука ловит себя на мысли, что хочет задержаться, но повода у него нет.       Парень кривится в подобии улыбки, как бы заявляя: «я же говорил», и вызывает в Луке острое желание доказать обратное. — Ну заходи, не наркоман Лука, — Морфеус проворачивает ключ в двери, оставляя его в замочной скважине.       Всё, что происходит в его квартире, должно оставаться в его квартире.