Лекарство от смерти

Подъем для меня впервые за долгое время не стал неожиданностью. Я застала его с открытыми глазами. Признаться, мне успела надоесть тишина. Было непривычно столько времени не слышать детского плача, смеха, разговоров и многих других видов активностей. Я встала и направилась к зеркалу. Отражение было, мягко говоря, ужасным: темные, опухшие глаза, свидетельствовавшие об отсутствии сна, бледное лицо и ломкие, соломоподобные волосы. Ночь не прошла бесследно... После того, как я оторвалась от зеркала, глаза остановились на клочке ткани, оставленном у тумбы. Это было платье, которое за вчерашним вечерним срывом я совершенно не удосужилась сложить или аккуратно повесить. Яркий, праздничный наряд теперь выглядел, как увядший цветок, погубленный засухой. По мере отрезвления сознания, вызванного такой мизерной активностью, как проходка до зеркала и уборка платья, до меня стало доходить то, что вчера я совершила, пожалуй, слишком опрометчивый и глупый поступок по отношению к собравшимся за просмотром мультика. Хочется верить, что я никому не омрачила праздника. В любом случае, попадаться сейчас на глаза хоть кому-нибудь из той компании мне не хотелось. Я заправила разбросанное постельное белье и вновь легла на кровать. Вчера мне было известно, что сон не придет, наверное, хотелось верить в чудо. Ждала сообщения, но оно не пришло... Идиотка. На завтрак у меня абсолютно не было желания, поэтому, игнорируя также утренние процедуры, я оставалась в палате. Благо, Элисон больше не отслеживала моих посещений столовой и специалистов. От нечего делать пальцы перелистывали последние сообщения на телефоне. Руки дрожали, а глаза глупо бегали по знакам и строчкам. Я прочла все последние переписки с Сэмом и Никой. Внутри больше не существовало той боли, которая посещала меня ранее, но остался неприятной осадок. - Думаю, им сейчас хорошо, - слетело с моих губ. Я довольно быстро отошла от разрыва, а потому передо мной вставал закономерный вопрос: а любила ли я вообще? Или, быть может, это была просто нужда в человеке? Парень для галочки… тот, с которым не стыдно стоять за руку… Теперь уже и не разобрать. Ясным сейчас оставалось лишь одно: глядя на фотографию Сэма, я чувствовала только сыроватый вкус предательства и ничего больше. Голова быстро очищалась от последних событий, связанных с ним, и меня это не могло не радовать. Пальцы все так же продолжали бесконтрольно бегать по экрану, открывая то давно забытые частички прошлого, то остатки вчерашнего настоящего. Было пусто и одиноко. Мне некому написать, некому позвонить. Я скучаю по родителям, а особенно сильно в такие моменты. Помню, как в детстве, придя в ужасном настроении после школы, дожидалась возвращения мамы. Тогда мы могли говорить часами. Она обнимала меня своими стройными, хрупкими и неизменно горячими руками, прижимала к себе и просто слушала. Это было так давно… Но эти эпизоды никогда не оставят меня. Воспоминания о том, как у меня было спокойно и тихо на душе в те теплые моменты, когда все страхи, обиды и злоба исчезали. Но, должно быть, я где-то провинилась, потому что вскоре эта ласка пропала. Я долгое время связывала это с рождением Джейка, наверное, просто он нуждался в гораздо большем внимании со стороны родителей... - Мне плохо.. мне трудно без вас, - прошептала я чуть слышно в подушку. В груди затрепетало обожженное грезами сердце. Пролились слезы. Я подумала об Адаме и его словах. Возможно, он прав, считая большой ошибкой свою привязанность к смертельно больному. Была ли я действительно таковой? Не знаю, недавно мне сказали не особо надеяться на замену: люди ждут месяцы, кто-то годы… и не дожидаются… Да и достойна ли я нового сердца? Ведь, если подумать, в мире куда больше «ценных» экземпляров. Уж лучше дать возможность им прожить эти годы, чем вставить в грудь никому не нужной девчонке, которая без пяти минут готова покончить с собой. *** Дверь толкнули снаружи. Она отворилась и кто-то стремительно подбежал к постели, при этом сильно запыхавшись. Я не открывала глаз и не спала, лишь притворялась. Боялась задеть окружающих тем, что сейчас находится внутри меня. Мне не требовалось много времени, чтобы понять, кто посетил меня на этот раз. Это была Элисон, и что-то не на шутку заставило ее понервничать. Горячая рука сестры коснулась моих глаз и упала в волосы. Я мгновенно догадалась, что здесь что-то не так. Она долго молчала и лишь изредка всхлипывала, а после проронила пару слов шепотом. Затем еще… и еще… с каждым разом все громче: - Дорогая моя девочка, за что же… *всхлипывания* - Ты… ты… за что же все это… Многое не получалось разобрать из-за постоянных запинок и откашливаний сестры. Мое сердце дрожало от смущения и страха за нее. Последней каплей терпения стала обжигающая слеза, упавшая в мою ладонь. Я открыла глаза. Мне никогда не приходилось видеть ее такой. Она была чем-то шокирована, подавлена и разбита. В глазах застыл страх, а зрачки, то и дело наводнявшиеся слезами, увеличились до внушительных размеров, из-за чего было поначалу даже страшновато на нее смотреть. Выражение безграничного ужаса и боли застыло на ее лице. Кожа побледнела, губы тряслись. - Что случилось, Элисон? – присев на кровати и обхватив ее плечи руками, с волнением спросила я. Сестра попыталась было что-то ответить, но эмоции окончательно убили в ней возможность говорить. Единственная фраза, слетевшая в последний момент нашего диалога и долетевшая до меня, была фраза: « … они пришли к тебе…» В следующий момент дверь распахнулась, и я перевела взгляд с сестры на нее. У меня перехватило дыхание… *** В палату вошли двое взрослых мужчин, их лица источали смертельное спокойствие и отторгающую власть. Тем не менее, вошедшие сильно отличались друг от друга. Тот, что визуально казался младше и стоял дальше, был облачен в полицейскую форму. Его черты лица сразу говорили вперед, о том, чем приходилось заниматься их владельцу. Подбородок, походивший на непробиваемый каменный утес, крупные скулы, широкие плечи. Словом, обычный полицейский громила. Карие глаза строго поблескивали из-под фуражки, тело являло собой сосредоточение силы, скорости, атлетизма. Второй же вошедший больше походил на шпиона или следователя. Называйте его, как хотите, но только не обычным легавым. В его серых глазах бегали мысли, отражая силу и гибкость его ума. Опыт и интеллект – две составляющие, которые так просто просачивались в его образе. Он был несколько седовлас, поджар, но полон энергии, как хищный зверь на охоте. Его жилистые руки походили на щупальца осьминога, попасть в которые, было раз плюнуть, а вот их покинуть… Двое мужчин зашли в палату и остановились напротив моей кровати. Они смотрели прямо в мои глаза какое-то время, ничуть не обращая внимания на сестру, но после приступили к разговору: - Думаю, вам лучше выйти. Вы итак уже знаете достаточно много, - заговорил полицейский с Элисон. Сестра бросила торопливый взгляд в мою сторону и, задержав на мгновение ладонь на моих пальцах, покинула палату, шмыгая забитым носом. Я же недоуменно смотрела на блюстителей порядка и старалась припомнить, где же в последний раз нарушала. - Сара Баркс? – риторически спросил меня мужчина в форме. – Дочь Ричарда и Гвен Баркс? Я утвердительно кивнула головой. Внутри что-то закрутило, ноги задрожали, и, если бы я сейчас стояла, то они выдали бы все те эмоции, которые я испытываю любому, кто способен видеть. Пальцы в страхе сплелись узлами. С трудом удавалось усидеть на месте. - Мы из ФБР. Меня зовут Бен, а это Джон, - продолжил тот, что был в полицейской форме. В следующий момент оба сотрудника достали документы, удостоверяющие свое положение, и предъявили мне их, словно до этого я не поняла, что общаюсь не с клоунами. – Третьего июня ваши родители отправились на самолете «Эскалион» из Оклендского аэропорта прямиком в Дейтон, - с повествовательной интонацией начал Джон (следователь). – Насколько нам известно, вы также должны были присутствовать на его борту, поправьте меня, если ошибаюсь, но на вас был куплен билет… Слова для подходящего ответа внезапно разом отступили из моей головы, я запаниковала, испугалась говорить правду и одновременно застыдилась ее, но еще сложнее было бы сейчас врать под их пристальными взглядами. - Да, это так, - опустив голову на руки, подтвердила я. - Тем не менее, вы не полетели… Я вздохнула. - Только прошу: давайте без вранья. Вы же девушка не глупая, должны понимать, что до правды мы все равно доберемся, а вот привлечение за дачу ложных никто не отменял… Не глупите ради своего же будущего… - Я опоздала на рейс… - бросила я наотмашь. Но тут же поняла, что сильно огорчила своим ответом следователя. Он, видимо, ожидал куда более описательного рассказа с совершенно другим финалом, а потому поменялся на какую-то часть секунды в лице. От меня это не скрылось. - Что ж. Это спасло вам жизнь, - угрюмо произнес он. Ему ничего не стоило поделиться такой новостью, сохраняя невозмутимым лицо, он уже привык объявлять приговоры, являясь в какой-то степени палачом… Я вопросительно вскинула глаза и устремила все свое внимание на представителей власти. Меня поразила нервная судорога. "Что вы хотите этим сказать?"– так я бы построила свой вопрос, если бы не растеряла способность говорить. Я подобрала под себя холодные ноги и отползла вверх по койке, упершись спиной в ледяную стену. Губы застыли в попытке выбросить слова, но выпали лишь мычащие звуки, осекшиеся о прикрывающую рот ладонь. Я побелела. Тот сон…он… - Произошла авария, и самолет разбился, так и не долетев до посадочной полосы… Нам очень жаль… *** Бывают дни не самые лучшие, бывают просто плохие, а этот стал мучительным, ужасным, все разрушающим. Пустой взгляд пробил грудь следователя насквозь и устремился куда-то вдаль. Руки и ноги онемели, окончательно потеряв двигательную функцию. Хотелось орать от боли, но я не могла издать даже самого жалкого и потрепанного писка. А слезы все бесконтрольно падали с моих глаз… Мамочка… Папа… Джейк… *** - Неисправность двигателя… - …криминалисты опознали… - … шансов не было… - Наши соболезнования. Они все что-то говорили, но я бы соврала, сказав, что обращаю на это хоть процент своего внимания. Я перестала слышать, понимать и думать сразу после того, как прозвучал приговор. Подобно оборвавшимся струнам инструмента, мои собственные переживания, мысли и эмоции разорвались на куски отдельно ноющих клеток, каждая из которых металась, не в силах найти себе защиты от боли. У меня закололо сердце, должно быть, очень сильно, но боль физическая сейчас не могла доставить мне дискомфорта, ей бы попросту не хватило сил, чтобы пробиться сквозь горы все новых болевых импульсов, оставленных эмоциями ужаса, гнева, скорби, страха. Все происходящее вокруг переливалось страшным сном, кровавым сном… В палату, несмотря на все запреты и просьбы, вбежала Элисон. Ее теплые руки моментально скрутили меня в объятиях. Веки непроизвольно захлопнулись. Я вспомнила запах матери, у Элисон сейчас был похожий, возможно, так пахнет забота, любовь, переживания… Кулаки сжались, как только тело вспомнило, как правильно двигаться, я сгорала изнутри, подобно стеклянному стакану с водой, в который поместили кусок раскаленного металла. Под кожей проглядывались синие вены, пульсирующие и гонящие потоки кипящей крови. Лоб покрылся испариной. Мне казалось, что я таю, как кусок голубого льда, выброшенный на палящий зной. Я ощущала, будто бы жизнь с каждым моим вдохом и выдохом все быстрее стремится покинуть тело. Тем не менее, я нашла в себе силы и оттолкнула сестру, при этом даже не посмотрев в ее глаза, а после, развернувшись, бросилась под одеяло. - Уйдите все! – крикнула я напоследок. - Оставьте меня! - К сожалению, это еще не все… - Прекратите, она не выдержит, - встав прямо напротив них и загородив меня, проговорила сестра. И в ее голосе было что-то такое, что заставило представителей правопорядка отступить. – Не сейчас… В следующую минуту послышались шаги, отворяемая дверь скрипнула, и двое постепенно исчезли в коридорной суматохе. Осталась лишь Элисон, она коснулась моих ног трясущимися руками, а после, поправив на мне одеяло, также удалилась. В палате громыхнула тишина. *** Голова раскалывалась от потока мыслей. Они заполонили всю меня и не давали отвлечься ни на что другое. Последние капли слез исчезли с моего лица еще несколько часов назад. Я больше физически не могла плакать. Теперь глаза с трудом открывались, а также постоянно слипались. Забитые носовые пазухи противно стягивали кожу и не давали сделать ни единого вдоха полной грудью. Час назад заходила Элисон, она принесла ужин и оставила его на столе, я же даже не повела и взглядом. Обеспокоенная сестра хотела подойти, но наткнулась лишь на грубость... Глаза, пропитые часами плача, уставились на стену прямо перед собой. Я старалась совсем не думать, но, разумеется, это не получалось. Сердце чуть слышно ворочалось в рваной груди, и тогда, отслеживая его стоны, у меня появлялась надежда на то, что вскоре оно встанет. Мамочка… как же много я тебе не сказала. Джейк, прости за все, я была слишком несправедлива по отношению к тебе и твоим выходкам… Папа, я люблю тебя. Только вернитесь! Прошу, вернитесь, я не смогу без вас… Глаза снова слиплись, и больше я не смогла их раскрыть. Плотной рекой побежали воспоминания. Это был первый поход в школу с родителями за руку, а после вечернее торжество в кругу семьи, теплые слова, гордость близких за меня. Затем я подумала о прогулках в парке, как мы играли в теннис, какой дружной были командой. Объятия. Клянусь, что сейчас отдала бы все, лишь бы снова провести пару счастливых минут рядом с ними. Смех Джейка, прекрасная улыбка мамы, запах одеколона отца… я запечатлела все это, кажется, в памяти навечно. Неужели больше никогда их не увижу? Губы задрожали при одной только мысли об этом. Они мертвы! МЕРТВЫ! МЕРТВЫ! И об этом кричал весь мой внутренний мир, догорая в своем опустевшем городе. Так сказали те двое. Нет, не верю… Зубы скрипнули, сдавливаемые мною с такой силой, что во рту тут же появился привкус тертой эмали. Глаза зудели, как во время аллергической реакции. Перевернувшись на спину, я уставилась в потолок. - Зачем, Господи… - прошептала я кому-то сверху, тому, кто должен был услышать, должен уследить, спасти. – Зачем ты забрал их, почему не меня? Ты дважды даровал мне жизнь, дважды уводил с губительного пути. Ты отговорил меня от посадки, затем спас в лесу, обратившись в птицу, - я совершенно не ведала, что говорю, у меня начался бред и помутнение рассудка, но слова упрямо лезли из меня, в надежде достигнуть слуха того, в кого я совсем и не верила. – Чего ради все это? Ты хотел, чтобы я страдала? Ты забрал все: семью, друзей, надежду, повесил на меня клеймо «инвалид», так почему же просто не убил… Чем провинились мои родные? Я потеряла всех, кто был дорог, кто был рядом. - Мне больше незачем жить! – крикнула я во все горло, одновременно бросая подушку в дверь. Рокот задрожавшего в двери стекла пронесся по отделению. Рывками закололо сердце, создалось ощущение, что внутри сейчас рванет подожженная петарда. Руки в наивной надежде потянулись к груди и впились в нее ногтями, стараясь избавиться от источника боли. Снова забарабанили слезы тяжелыми, мясистыми каплями. На глаза накатило темное пятно, и помутился рассудок. Надеюсь, это мой последний миг на жалкой земле… Остатки сознания запечатлели раскрывающиеся двери и вбегающую Элисон, которая, видимо, небезосновательно дежурила возле моей палаты. Я вижу ее темное, размытое лицо. Оно источает ужас. - Прости, - падает шепот с моих губ. - Врача в 203 срочно! – игнорируя меня и одновременно прожимая на стене кнопку срочного вызова, кричит сестра. В следующую секунду игла с раствором врезается в мою вену. Препарат растекается по всему телу. Я чувствую. Звенит в ушах. Над дверьми загорается красная сигнальная лампочка. Вскоре вбегают и санитары, они открывают настежь дверь так, чтобы можно было вывести меня прямо на кровати. Я улыбаюсь, видя повисших надо мной врачей. С трудом удается удержать последние капли рассудка. - Держись девочка, - произносит сестра. *** Я все еще в сознании. Подключив меня к разнообразным приборам и тщательно все контролируя, санитары под присмотром врачей везут кровать с девочкой семнадцати лет в сторону грузового лифта. Люди сторонятся нас, прижавшись к стенам. Они заглядывают в мое лицо, а после застывают в предсказуемом шоке. Элисон помогает транспортировать меня, не отставая ни на минуту. Я вижу ее страх, сильнейшие переживания, боль… Двери захлопываются и вновь открываются лишь в хирургии. Возникший страх парализовал и без того мертвое тело. Что теперь со мной будет? Куда везут? Эти вопросы одновременно переплетались с сильнейшим безразличием, а также отторжением к самой жизни. В расположенных под потолком зеркальных плитках я вдруг заметила себя. Вернее, то, что от меня осталось, существо, в которое превратилась. Это было ужасно: лицо походило на воздушный шар бледно-синего цвета, вокруг глаз опухшими ямами расположились довольно крупные мешки. Те участки кожи, которые мне удалось увидеть на руках, груди и ногах были белее самого чистого бумажного листа. Еще жива… Раздался скрип металлической задвижки, краем глаза я увидела распахнувшиеся двери. Меня ввезли в операционную. Внутри уже ждали. Подняв с максимальным трепетом мое тело, санитары водрузили его на операционный стол. Он был таким холодным и враждебным, будто бы гроб... Я запомню навсегда, как екнуло сердце, когда до меня донесся звук закрывающихся дверей. Мне было страшно, безумно страшно… И я все поворачивала голову, ища спасения в глазах докторов и ассистентов. Блеснуло лезвие ножниц, распоров футболку, в которой я была. Затем ее аккуратно стянули. В грудь погрузилась очередная игла, и новая порция препарата растеклась по всему плечевому поясу. Сначала все было как обычно, но вот я начала чувствовать. Вернее, наоборот, я стала ощущать, как постепенно теряю возможность воспринимать. Путаница? Верно. У меня пропала функция осязания во всем организме, начиная от пальцев ног и кончая кончиком языка, пропала и дрожь в губах, от которой становилось только страшнее. Тело обращалось в самый настоящий камень. Казалось, даже эмоции теперь воспринимались вполсилы. Я чувствовала, как постепенно отключаюсь. Перед глазами провели ярким фонариком, я нехотя прищурилась. Скальпель погрузился в кожу, я не чувствовала его, но точно это знала. К голове протекла дорожка багровой крови, и ее тут же стерли ваткой. Запахло спиртом. Слух все также служил мне, и я могла слышать множество различных команд, которые, в большинстве своем, мною абсолютно не понимались. Перед лицом мелькали руки, инструменты и растворы. Было странно ощущать себя до сих пор живой, способной мыслить, хотя все вокруг и напоминало после смертный отрывок. Наконец я провалилась в сон. *** Сухость во рту. Головная боль. Тошнота. Это первые вестники постепенно приходящего сознания и обретения контроля над самой собой. Я пошевелила пальцами рук, затем ног и глубоко вдохнула. В палате было холодно и тихо, и лишь тиканье часов могло бы мне напомнить о том, что слух еще при мне. "Жива" - подумала я - "все еще…" Солнечные лучи едва касались палаты, однако глаза никак не могли привыкнуть к раздражающему свету. Я щурилась и слезилась. - Это не моя палата… Движения давались довольно сложно, потому что ослабшее тело отзывалось на все самым неохотным образом. И я все шевелила головой и глазами, пытаясь осмотреться. Это было так лениво и вяло, что невольно вспомнились лежащие в вольерах свиньи. Меня это почему-то рассмешило и заставило собраться. На своей левой руке я заметила прищепки, от которых бежали темные, синие, красные провода к большому тумбообразному прибору. На правой же руке теперь располагался катетер, соединенный трубкой с капельницей. От носа тоже отходили трубки, но им было не суждено задержаться на мне... - Хээй, - шепеляво позвала я. Язык едва подчинялся. Прошло время, но никто не пришел. Мне казалось, что я крикнула довольно громко, и уж кто-нибудь-то должен был услышать крик «умирающей»... - Есть здесь кто-нибудь? - снова попыталась я. Возле палаты различались шаги, но мой зов все еще оставался безответным. Так прошел час, может больше. Я даже не удосужилась посмотреть на часы. Пропадали последние эффекты растворов, введенных мне во время и после операции, организм успешно очищался, возвращалась былая ясность в голове и глазах, пропала тошнота. Я не думала о родителях – эта мысль меня временно покинула. Видимо, не до конца пришла в себя и еще не пробежалась по мокрым кадрам произошедшего. Смешно говорить, но меня сейчас занимали птицы, вдруг начавшие назойливо чирикать под окнами. Это было так радостно и беззаботно, что я подумала о бабушкиной даче, где все детство засыпала под их дружные песни. Прошло время и я почувствовала в себе силу и решила занять сидячее положение. Опираясь на одну правую руку, я гусеницей поползла вверх по кровати и уселась поудобнее. Спина невыносимо затекла. А тело после короткого рывка задрожало от нагрузки, как после тяжелой тренировки. - Тааак, уже хорошо, уже что-то, - подбадривала себя я. Осталось только встать и побежать. Стоило мне применить даже такую малую долю активности, и вот прибор, стоящий немного позади кровати, издал своеобразный пиликающий звук. Я поняла, что теперь за всей моей жизнью ведется учет - очередной момент, который поразил. Где-то внутри всплывало странное отвращение к подобной привязанности и слабости, наверное, это из-за того, что у остальных теперь на один повод пожалеть меня больше... Такую уставшую, неспособную и молодую и одинокую... Под плотно наложенными повязками все мерзко прело, я чувствовала запах и сырость, и меня это выводило из себя. Болела грудь, и зудели соски, из-за чего хотелось сдернуть с тела всю одежду, бинты и примочки, собравшие в себя пот, спирт и разнообразные мази - от последних сильно кружилась голова. Но я воздержалась от этой идеи, ограничившись простым почесыванием. И, о боже, это было настолько… эрогенно и приятно, что пальцы не сразу ощутили на коже рубцы. Прошло еще какое-то время, в глаза накатила усталость и какое-то сладкое успокоение. Я тяжело моргнула, затем еще раз. Веки показались мне такими неподъемными, что следующего подъема не случилось. Я заснула самым чистым и честным сном за все последнее время. *** Уже смеркалось, когда сон оборвался. Неонка напротив кровати отбрасывала мягкий, синий свет на окружающие предметы, разгоняя тьму. Я вдохнула полной грудью тяжелый больничный воздух, затем еще и еще. Хотелось окончательно проснуться. Постепенно отступала вялость улетучивалась аморфность, будто бы я очнулась в своей комнате, уже будучи на каникулах и в хороших отношениях с родителями. Одна только мысль об этом заставила меня улыбнуться. Но тут же она пропала… Катетер, торчащий из моей руки, пустовал. Помню, от него тянулась прозрачная пластиковая трубка, но сейчас ее не было. Пустая капельница стояла справа от меня. Видимо, кто-то заходил, пока я спала. Должно быть, Элисон. Я прокрутила в голове разговор с полицейскими и теперь не верила, что он случился наяву. Самолет разбился… Как такое возможно?! Я всегда считала, что это настолько редкостная трагедия, что со мной уж точно ничего подобного не случится и не затронет моих близких. Из воспоминаний меня вывел стук в дверь. Он был глухим и тихим – обычно так стучатся, когда не хотят сильно тревожить человека. Дверь отворилась и показалась Элисон в сопровождении врача. Во мраке помещения я с трудом различала лица, но, кажется, она была с Валентином. Это удивило меня, потому что стоял уже поздний вечер. Врач шепотом поздоровался и тут же направился к прибору слева от меня. Его интересовали в первую очередь данные с его экрана. Сестра же, наоборот, присела справа от меня и положила ладонь на мою кисть. - Как ты? – спросила она. Я лишь попыталась улыбнуться. Что значило: « Еще жива…» - Показатели у тебя хорошие, Сара. Жить будешь, - попытался приободрить Валентин, но меня почему-то слабо волновал этот вопрос. Я хмыкнула носом и уперлась взглядом в потолок. Наверное, так они должны были быстрее понять, что им пора. - Тебе проведена операция по резекции части утолщенной перегородки в области выносящего тракта левого желудочка. Иными словами: удалили часть утолщенной перегородки твоего деформированного сердца. Это вмешательство облегчит течение болезни и выиграет некоторое время, но, к сожалению, станет лишь временной мерой. Мы по-прежнему нуждаемся в доноре, - я слушала его с напускным безразличием, но не пропускала ни слова. Далее речь Валентина зашла в сторону активности, вернее, ее урезания в моем повседневном ритме, так как швам необходимо было затянуться. По этот причине и рука до сих пор привязана к телу. Но вместе с тем врач пообещал, что через пару-тройку дней можно будет принять душ, а это просто не могло меня не обрадовать. Он также заикнулся про занятия спортом, которые были бы возможны на пятом месяце реабилитации, разумеется, в самых разумных пределах. Отныне в моем рационе таблеток и уколов станет так много, что я по праву смогу считаться матерым таксикоманом... - Левая рука во время каждой перевязки все еще будет фиксироваться на теле, чтобы не раздражать срастающийся ткани, а также не допустить кровотечений. К сожалению, в таком состоянии тебе придется проходить минимум неделю… - Превосходно, - буркнула я. Сестра пропустила этот жест мимо, а Валентин, который стоял чуть поодаль и не расслышал, решил переспросить: - Что, прости? - Мне нужен телефон, - неожиданно для себя произнесла я. Валентин, видимо, ожидал чего-то другого и поэтому слегка замешкался. - Получишь, но позже… Это невозможно. Мне просто необходимо было теперь все рассказать. Она должна знать… - Он нужен мне сейчас, - настойчиво сказала я. Но врач лишь покачал головой. - Не раньше завтрашнего дня, - таким было его последнее слово. Я прикусила себе губу и сжала кулаки так сильно, что заболели швы на груди, вызвавшие легкое покалывание, но после тяжело выдохнула, признав глупые правила. - Считаю, мы договорились. Чем быстрее ты пойдешь на поправку, тем скорее получишь назад телефон. Завтра с утра Элисон сделает тебе перевязку и принесет завтрак. Обязательно поешь, ты сильно похудела и истощилась. - Понятно, - холодно ответила я, а после, посмотрев на сестру, отвела глаза вниз, на покрывало, и тихо сказала: - Я хочу побыть одна. Оставьте только стакан воды… а после уйдите, пожалуйста. Валентин и Элисон многозначительно переглянулись. И удивление просочилось сквозь их лица. - Ты голодна? – спросила сестра. - Только воды… Элисон с опаской и жалостью посмотрела на меня, но все прекрасно поняла. Мне стало некомфортно под ее прицелом. Она слишком хорошо меня знала, чтобы продолжать расспрос. *** Старое, доброе одиночество. Поднесла стакан прохладный воды ко рту и сделала глоток. Ничего не почувствовала, будто бы глотка и не было вовсе, и все это мне приснилось. Лишь ссохшиеся губы стали капельку мягче. Тогда я с жадностью повторила глоток, затем снова и снова. Так опустела чашка. Живот с непривычки заурчал, видимо, отвыкнув от обилия жидкости. Вода окончательно прогнала последние капли сна, и не оставалось сомнений: до утра мне не сомкнуть глаз… Дрожащая рука вернула стакан на тумбу. Я оперлась на "рабочую" руку и постаралась присесть на кровати. Но конечность хрустнула, как сухая ветка, а боль пронеслась сплошным импульсом по телу. Должно быть, совсем ослабела. Кое-как все же удалось присесть. Я заметила прядь волос, упавшую на лицо и ужаснулась. Хотя, вернее будет сказать – испытала чувство отвращения к самой себе. Когда-то светлые, пушистые пряди походили на грязные, зажиренные нитки. Они падали на лицо, шею, плечи, вызывая острое желание их тут же оттуда сбросить. Что-то внутри меня медленно, но верно вызывало откровенные приступы ненависти. В первую очередь к себе… Меня возбуждала и одновременно душила мысль о том, что получилось обхитрить саму смерть, но вот вопрос - стоило ли оно того? Я зависла в череде жутких экзистенциальных мыслей, которые уже вне моего ведома оказывали на мозги сильнейшее влияние. Что еще нужно почувствовать в этой жизни, чтобы захотелось умереть… Мои родители – погибли. Парень – предал. Подруга – шлюха. Я лишилась всего и вот сейчас набредаю на мысль о том, что мне никогда не хватит смелости вновь посетить родной дом, даже если придется голодать или мерзнуть на улице. Не знаю, что способно заставить меня вернуться… Ведь все внутри будет напоминать о них: каждый предмет, фото, запах и даже звуки (они есть, я это прекрасно знаю). Меня не застала врасплох и головная боль, пришедшая так своевременно. Ее я ждала. И слезы не стали открытием этого вечера. Едкие капли, падая, просачивались сквозь бинты, достигая раны. И все казалось, будто они жгут, а может, и не казалось вовсе. Рана пощипывала, и я морщилась от неприятного ощущения. Значит, еще не зажила. Вот потух свет в больнице, и лишь слабая неонка по-прежнему глухо встречала подступающую тьму. Я поджала к себе ноги, прислонившись спиной к стене, и почувствовала, что тьма обходит меня со всех сторон. В следующий момент я сдернула с себя все провода, избавляясь от них, как от назойливых червей. Кожа под ними сильно зудела, кроме того, высохла и покраснела. Отсоединенный прибор мгновенно отреагировал и издал пиликающий звук. Это было громко, пожалуй, даже слишком. Любой, кто в это время находился не в своей палате, а внутри коридора, мог бы расслышать звук. Я тут же поспешила отключить аппарат, но довольно долго возилась с выбором нужной кнопки. Уже предчувствуя, как через несколько мгновений дверь распахнется, меня колотило от страха: вот вбегает дежурный, начинает кричать и всплескивать руками, затем появляется и врач и со всей своей суровостью заявляет что-нибудь уж очень суровое. Мой взгляд застыл на двери, вернее, на мутном, матовом пятне, которые здесь называлось стеклом. Мне все чудилось, будто бы там стоит человек. Так я просидела минут пять, быть может больше. Время тянулось медленно, даже крайне… Но в воздухе по-прежнему растекалось легким туманом спокойствие. И лишь легкое потрескивание неонки нарушало его. Сбросив с себя жаркое одеяло, я вдруг обратила внимание на ноги. Они были невероятно бледны и в свете лампы выглядели даже неестественными. Гуманоид. Я пошевелила пальцами, словно пытаясь проверить, до сих пор ли они меня слушаются. И словами не описать, какое облегчение испытала, когда они подчинились. Это может показаться крайне опрометчивым и глупым поступком, но мне захотелось вдруг проверить свои силы. Я повернулась к одному из краев кровати и свесила ноги. Несколько мгновений они привыкали к состоянию полета, а затем ощутили холод мрамора под собой. Мурашки разбежались мгновенно по всему телу, и меня даже немножко задергало от холодка. - Давай, Сара, - подбадривала себя я, одновременно давя на ноги. - У тебя есть силы на то, чтобы встать. А если это не так... то просто упади на пол, ведь в этой жизни тебя больше ничего не держит... Я мешкала еще какое-то время, но вот, оттолкнувшись от кушетки, встала. Ноги задрожали, и их тряска передалась выше. Должна признаться: стоять было невероятно сложно. И хотя еще несколько секунд назад мне казалось, что тело обладает неиссякаемым запасом энергии, пришлось остыть, отказавшись от самоуверенных мыслей. Я с величайшим трудом держалась на огрубевших, ослабевших конечностях, слабость била по глазам, вызывая черные круги перед ними. Чтобы сохранить равновесие пришлось опереться о тумбочку. Но даже несмотря на общую хандру, сдаваться не хотелось. Я себя знаю: дай мне возможность вновь упасть на кровать и встать уже вряд ли получится. Теперь же внутри меня горел долг в первую очередь перед самой собой. Чтобы окончательно не потерять веру в собственное «я», нужно было пройтись. Подтащив к себе штатив для вливаний растворов, я оперлась на него, используя в качестве костыля. Стало ощутимо проще стоять. Наконец, привыкнув к тяжести собственного тела, я решилась. Вперед. Сначала пробовались робкие, шаркающие шажки, но тело продолжало адаптироваться – это было уже не так-то сложно. Шея покрылась каплями пота, а мое сосредоточение на процессе только лишний раз провоцировало его появление. С каждым движением выпады были все удачнее и увереннее. Я пересекла комнату от кровати, до окна и обратно, затем сделала несколько кругов по периметру. Таким образом, получилась весьма приличная тренировка для первого раза. Сердце, вполне ожидаемо, билось в высоком ритме, но никакого дискомфорта это не предвещало. Когда я снова села на кровать, то была более чем удовлетворена новым состоянием. Мне больше не приходилось чувствовать себя безвольным немощным овощем. Я закрыла глаза и предалась воспоминаниям. Перед лицом стоял образ матери. Она обнимает меня. Целует. Чувствую запах ее волос, тепло, стук сердца в груди. МАМА! Если бы ты только знала, как тебя не хватает… Печальные мысли унес сон. Вопреки всем моим предположением, он пришел, видимо, сыграла роль вечерняя «физкультура». Я заснула довольно быстро, и подушка даже не успела намокнуть.