Ulceration/Изъязвление

Ральф с холодной усмешкой проводил взглядом взлетающий корабль — какую-там-по-счету ложную надежду человечества — и, отослав эскорт взмахом головы, направился прочь от космодрома. Какая у них на сей раз запланирована остановка? Эти, кажется, долетят до Урана, где их ждет очень приятный сюрприз. Они, кажется, думают что вырвались?.. Из груди Ночного вырвался холодный смешок, и он снова кинул взгляд в сторону улетевшего корабля — но не увидел даже его следа, только застилающий закатные небеса густой черный дым. Зрелище было, конечно, потрясающим, но и отдыхать тоже когда-то надо было. А какой отдых может быть лучше неспешной прогулки по растерзанной войной, обожженной ненавистью и пролитой кровью, обугленной пожарами планете — зная, что ты причастен ко всему из перечисленного? Тем более что судя по улюлюканью невдалеке, кого-то опять загоняют. Ночной задумчиво развернулся в сторону довольного хохота и решил, что хорошее развлечение сегодня ему не помешает. Весь день торчал на этой проклятой посадочной площадке, сортировал обреченных — тех, кто погибнет на Земле, и тех, кто погибнет на одной из планет Солнечной Системы, куда придется совершить посадку из-за «нехватки топлива». Конечно, им не хватит топлива — кто вам его заливает, неужели обычные люди? Но это знание — как и это занятие — быстро наскучивает. Смотреть на обреченных, просто смотреть, чувствовать сжимающиеся на рукояти бича пальцы… и отступать, вымещая свою злость лишь на раскаленных от жара камнях, повторять одно и то же надоевшее движение, повторять одни и те же заезженные фразы — уничтожение… ликвидация… это наша планета… никаких прав у иностранцев… никаких послов…. Слова падали, как сухой горох, и веса в них было столько же — еще не полна власть даже над Солнечной Системой, куда МРАКу тягаться с остальной Вселенной? Но эти пустые угрозы, угрозы сумасшедших, будили страх, горчичными зернами падали на благодатную почву, и подходящие к границам системы корабли разворачивались, не решаясь перейти невидимую глазу линию между спокойствием и террором. Некому было помочь этим напуганным людям, бегущим на корабли по крови и внутренностям своих менее удачливых предшественников, и тем самым лишь слегка оттягивающих — а может, приближающих, кто может сказать точно? — миг своей смерти. Но сейчас, впервые за день, азарт охоты не только поднял голову, но еще и оскалился, и Ральф решил присоединиться к своим соплеменникам. Он надеялся, что добыча будет достаточно хороша и достаточно… живуча. Что ж, живучей она не могла быть точно. Да и вообще она не могла быть. Слишком уж сюрреалистично смотрелось здесь это чудом выжившее создание, смешное и нелепое в своем бессилии. Ночной задумчиво приблизился к окружившей ее стае — не больше десятка, передвигаются хаотично, опаляют воздух у ее уха горячим дыханием огнеметов, но страдают только рассыпавшиеся по плечам серебряные волосы альбиноса. Сейчас, в свете пылающего вокруг, по всей планете — и в нескольких миллиметрах от кожи — огня, они кажутся причудливым факелом, отбрасывающим рыжие всполохи света при любом ее движении. А движется она именно туда, куда ее загоняют. В угол, из которого у нее уже не будет никакой надежды выбраться. На короткий миг Ральф поймал ее взгляд, взгляд удивительно темных для ее цветотипа глаз, полных жгучей, неистовой жажды жить, и решил, что жертва может и не живуча, но однозначно хороша. — Стоп! — рявкнул он, подкрепив слова хлестким ударом бича об асфальт. Стая, чувствуя вожака, послушно замерла, расступилась, отдавая ему право первого укуса. Их кровь бурлила, и зарево пожаров бросало причудливые отсветы на их оскаленные лица. Девчонка шагнула было к нему, и в ее взгляде затеплилась надежда — которая тут же пропала, сменившись отчаянием осознания. Она как-то нашла в себе силы замереть, даже выпрямиться, сжала крупно дрожащие пальцы в кулаки. Ночной усмехнулся и зашагал к жертве — медленно, неотвратимо, и короткое щелканье бича по растресканному асфальту отпечатывало каждый его шаг, заставляя девушку вздрагивать и все выше задирать подбородок. Стая не знала, что им нечего будет терзать — он не оставит им ни кусочка. Впрочем, эти вечно голодные твари найдут себе еще добычу. Сильные всегда отнимают то, что им нравится, у слабых — и сейчас, к разочарованию охотников, нашлась тварь посильнее. Ральф остановился, только когда между ним и изо всех старающейся не пятиться девчонкой оставалось всего несколько сантиметров. Она пыталась хранить гордость, но прогадала с тактикой — королевская посадка головы выгодна только если ты смотришь выше того, что тебя пугает. Черные же глаза жертвы, застывшие в ужасе, смотрели четко ему в лицо, и уже поздно было что-то менять: Ночной мог видеть стоящую в них стылым озером обреченность, скапливающиеся, но упорно сглатываемые слезы. Он медлил, с удовольствием наблюдая, как мелко трясутся плечи девушки, как ходит под кожей беззащитного бледного горла недевичьи острый кадык, как дрожь становится крупнее с каждой секундой, а вдохи все короче и судорожнее. Сейчас, когда они оба, бледнокожие, стояли рядом, был ярче всего виден контраст между Ночным — и человеком. Его бледность была холодной белизной мертвого, неодушевленного камня; в его юной жертве тем ярче виднелась жизнь, чем ближе — и дольше — он стоял. Ральф даже с удивлением осознал эту разницу, прислушался — мерное дыхание монолита, которое ничто не в состоянии поколебать, и быстрые, на грани истерики, живые вдохи. Ночной поднес руку к ее щеке за секунду до того, как девушка перешла от гордой непоколебимости к отчаянному плачу, провел по мягкой коже кончиками ногтей, придержал подбородок, сильно и жестоко сжимая пальцы. Теперь он мог чувствовать, как она дрожит, а еще поднять ее — невысокую, едва доросшую ему до середины груди — на цыпочки, просто потянув вверх. Сейчас ее страх был физически осязаемым, и свора вокруг заворчала, зароптала, потянулась ближе — пришлось снова хлестнуть плетью: она свистнула грозно, и ропот затих. Что было куда более приятным бонусом — жертва тихо и тоненько вскрикнула, дернулась, пытаясь высвободиться из железного захвата, вцепилась ледяными от страха руками в его пальцы. — Нет, — уронил Ночной, и это слово не имело ни малейшей разницы с тяжело опускающейся на асфальт плетью. И девушка медленно отвела руки, снова застыла, поднятая на цыпочки безжалостной рукой самой опасной на этих улицах ночной твари, каким-то чудом удерживая слезы, даже дрожь слегка улеглась, уступая место оцепенению. Ральф, не зная еще, что сделает, приблизил лицо вплотную к ней, поймал жалкие полувсхлипы, срывающиеся с губ девушки, и решив поддаться порыву, поцеловал ее. Податливый рот приоткрылся — и Ночному тут же наскучила игра, в которой он победил — как вдруг острые маленькие зубки вдруг вцепились в его губу. Ральф инстинктивно отшатнулся, но добыча не спешила его отпускать, продолжала изо всех сил углублять укус, и пришлось нажать на ее челюсть, чтобы освободиться. Эта жертва определенно была хороша. Кровь из разодранной губы плескала в рот, стекала по подбородку, превращая широкую ухмылку в оскал, а глаза девушки шарили по улыбающемуся рту, и удивление слегка оттеснило страх. Ночной расхохотался, поняв его причины, разжал пальцы, позволяя ей встать устойчиво: — Ну конечно же, она черная, — и обманчивая мягкость его голоса обратилась грохочущим камнем приказа: — За мной. Только через пару шагов упивающийся попавшейся ему в руки добычей Ральф заметил, что за ним никто не торопится идти. — Мне оставить тебя им? — поинтересовался он, и стая, рыча, попробовала сузить кольцо. Он осадил их одним взглядом — не было рискнувших оспорить его превосходство — и осознал, что его жертва смеет раздумывать! Ночной терпеливо ждал, и только заметив… нет, не движение, всего лишь его признаки — протянул девчонке руку, и пальцы его, сжавшиеся вокруг ее ладони, были защелкнувшимся капканом. Щелчок был явным настолько, что его почувствовала даже жертва, и слепо рванулась куда-то в сторону. Только менять выбор было поздно. Вскоре воющая от разочарования стая осталась за спиной.