Сказки для Принца

A bed of nails beneath these sheets Conversations in my sleep Until you The lowest thoughts so close to me Reaching out from underneath Until you All Of Nothing - The Birthday Massacre

Луффи был невыносимым ребенком. Тем, в ком все полкило взрывчатки, тем, кого тронешь, и он сразу взорвется. С Луффи было как угодно: геморно, весело, смешно, страшно, опасно, прекрасно, но никогда – спокойно. Луффи был тенью от крыльев того орла, что в полдень покрывает город, превращает в полночь; стоило было мальчишке загореться идеей, как все - взрыв, артиллерия, ложись скорее, все умерли… Когда мальчишка всерьез брался за дело, все его ребячество мигом концентрировалось в разрушительный поток, и остановить его были ни в силах ни Санджи, ни Зоро, ни Робин… Сколько кок себя помнил, только один человек мог достучаться до крупиц логики в голове Луффи, и этим человеком, как ни странно, оставался Усопп. Может быть потому, что они от одной природы рождены, вот только противоположностями, от этого и работают у них мозги вместе складно. Бесстрашие и осторожность, безбашенность и абсолютный страх смерти, граничащий с трусостью. Пламя и лед, дьявольский фрукт и морская вода. Усоппа Санджи не понимал никогда. С самого первого момента их встречи он закрепил за ним статус человека противоречивого, которому верить, как минимум в мелочах, не стоит. Усопп исправно работал, до появления Френки прекрасно латал дыры, стрелял из пушек, как бог, мог одним выстрелом протаранить три фрегатных мачты. При этом любое упоминание военных действий всегда сопровождалось необоснованной паникой. Характерный, присущий только Усоппу, вопль въелся в уши Санджи до того, что отныне он почти рефлекторно начинал орать в ответ. Мальчишка мечтал добраться до звания своего легендарного отца, но то-ли детская травма, то-ли гены по матери, больно видно – малец не дотягивает от слова «совсем». Поэтому свои глупые байки рассказывает. Поэтому, поначалу выкатив грудь вперед, пятится при первом признаке опасности. Жалкое зрелище. Иногда, когда Зоро поутихал и оставался в добром расположении духа, он как бы невзначай наклонялся к Санджи и говорил: «Порой мне кажется, что даже малыш Чоппер может лучше себя защитить». Санджи делал глубокую затяжку, молчал, боролся со странным, тянущим под ребрами чувством. Временами Усопп удивлял, и каждый раз по-разному. Нельзя было отрицать его ума, граничащего с безумством и гениальностью. Именно он нашел в башне пусковой механизм для фестивального шара, именно он мог из подручного мусора собрать укрепление для Мерри, именно он придумал, в конце концов, для Нами ее оружие. Детское до последней молекулы, но вместе с тем смертоносное. Винсмоук думал в ту же сторону: когда на кону стояли жизни накама, когда накатывал страх, именно это ребячество вкупе с незаурядным умом могли сотворить опасный тандем и отвести беду в сторону. После двухлетней разлуки все изменилось. От старого трусишки – коротышки не осталось ровным счетом ничего. Величайший из лжецов оправдал свои ожидания и тем самым удивил всех, но больше всего – Санджи. Тогда, когда он впервые увидел Усоппа, взошедшего на Таузенд Санни в лучах утреннего солнца, то понял, что пропал. Подобно тому, как Донкихот стягивал в Птичьей Клетке жертв своими маленькими действиями, своими маленькими достижениями, своим уходом, альтер-эго, Усопп затягивал на пальцах кока узелки чувств. Один…два…три… Последний затянулся на шее и перекрыл дыхание. Это было невозможно, попросту нереально. Звезды на небе так не сходятся, что два совершенно разных, не похожих ни в чем, человека, вдруг становятся повязаны красной нитью. В голове Санджи вдруг всплыли слова старой знакомой: "Мы с тобою судьбой друг другу предложены, не беги от меня, кровный, только горе наживешь." Санджи решил не бежать. Санджи решил молчать и ничего не делать. Он снова натянул безразличное выражение лица, снова уткнулся в повседневную рутину, редкие перепалки с мечником и беготней за прекрасными леди. Было хорошо, почти спокойно, он даже, как полагал, поборол свою ненормальную одержимость Снайпером. До одного момента… Стояла глухая ясная ночь. Одна из таких ночей, когда звезды кажутся запредельно яркими и запредельно близкими, а ты себя чувствуешь запредельно живым. Звезды пели, если хорошо прислушаться - они вторили мелодичным раскатам моря. Штиль немного затянулся, но природное чутье Нами говорило: «Еще пару дней, поднимется новый ветер. И будет он долгим». Легкий ветерок приносил с собой чуть уловимый аромат соли и свежих водорослей. Санджи любил этот запах. Он всегда успокаивал его, и не просто так кок выбрался на палубу. Тревожные сны застали его в гнезде, и сколько бы он не возвращался в царство Морфея, кошмары вновь окутывали разум. И если бы это были просто монстры или страшные образы – с подобными Санджи давно научился справляться. Худшее из худших мучило его: эпизоды из прошлого. Липкие, черные, как загустевшая нефть, от которых не отмоешься, не отделаешься. Мужчина распрямил в руках помятую сигарету, закурил от спичек – зажигалка осталась валяться в камбузе. Трясущимися пальцами он втиснул ее между губ и сделал глубокий затяг. В горле непривычно запершило: Санджи подумывал, что далеко не от плохого табака. Груз воспоминаний рухнул на плечи, заставил сгорбиться и уставиться в черноту водной глади. Бездна манила окунуться, очиститься, но кок знал, все это – уловка. Ночное море было опасным врагом, притаившимся хищником, мерно выжидающим добычу, потерявшую на секунду бдительность. Санджи так хотелось вымыть голову под ледяной водой, желательно изнутри, лишь бы вытравить образы из сознания. Табак не сжигал их, их не брала внутренняя воля, и чем четче проявлялись черты «семейки», тем сильнее кривилась спина блондина, звонче скрипели зубы. Но Санджи всегда предпочитал оставаться с проблемами один на один, не позволять никому знать о них, не позволять никому знать… На его родословной огромное клеймо, и отчего-то страх быть непонятым со стороны команды разливался ледяной жижей по венам, стоило только подумать. Что скажут девушки? Как будет относиться к нему Зоро, а главное – Луффи? Что подумает Усопп…Снова он! Санджи тряхнул головой, откинул назад и загладил волосы к затылку. Голова физически раскалывалась от обилия мыслей и чувств, он не справлялся ни с одним из них. Словно в черепную коробку насыпали углей, и они медленно тлели-тлели-тлели… Вторая ночь не принесла облегчений. Третья тоже. Тогда Санджи решил вовсе не спать. Он возжелал довести свое тело до такого состояния, когда оно попросту перестанет генерировать мысли, а значит и сны. Дни медленно тянулись одним за другим. Мужчина почти не выходил из камбуза, готовил на автомате, без энтузиазма. Он клевал носом в столешницу, не видел ничего дальше своих рук, совсем перестал разговаривать и перешел к невербальному общению. Даже Зоро, извечный «соперник», любитель поискать изъяны в персоне белобрысого, обратил внимание за странное поведение кока. На попытку узнать, что происходит, он получил короткое раздраженное «ничего» и затяжное молчание. От Санджи исходила аура, которой можно было резать людей. Не хотелось попасться под горячую руку. Под горячую ногу - особенно. Пред глазами то и дело всплывал образ металлической маски, насмешливая улыбка Джаджа, и Санджи со злостью вырезал ее на изгибе деревянной доски. Шум моря становился отчетливее, голоса накама – тоже. Их обеспокоенный шепот стоял звоном, с каждым днем наигранную улыбку держать все сложней. Когда бессилие взяло свое, Санджи уснул в камбузе прямо во время мойки посуды. Малыш Чоппер, воспользовавшись таким положением, чтобы взять немного шоколада, на обратном пути таки решился заглянуть в лицо кока. Оно казалось тревожно измотанным: глубокие морщины залегли по обе стороны от носа, щеки впали, под глазами синяками чернели явные признаки недосыпа, на иссохших руках – истощения. Чоппер отнес его в лазарет и, на всякий случай, дал телу успокоительного: Санджи слишком отчетливо подрагивал во сне, и олененок не мог просто так определить, было ли это нервное или реакция на сновидения. Таблетки только усугубили сон. Они углубили его, кинули белобрысого в самую пучину кошмаров. Он снова был маленьким, он снова сидел на коленях у Соры, а она – бледная и нежная, гладила его по голове. Вот только спокойствия не было: в углах, как Бугимен, то и дело появлялись очертания Джаджа. Насмешливое лицо, доведенное памятью до омерзительной симметрии. Оно подбиралось все ближе и ближе, ребенок цеплялся за мать, как за последнюю надежду на жизнь. Сора только смеялась и продолжала свою сказку. Санджи всегда любил сказки, потому что они уводили чувство страха, но сейчас… Его мать будто не слышала его, будто не чувствовала, как он дергал ее за платье и пытался вжаться в тело. Сказки не помогали: каждое слово лишь приближало конец. Стальная клетка сомкнулась поверх головы принца, лишая возможности дышать… … и он закричал. Так громко, как не кричал никогда. Тело подбросило на кровати, изогнуло дугой. Бледные пальцы впились в простыни, скомкали, и сердце его скомкалось тоже. Санджи не сразу заметил, что кроме него в лазарете был еще один человек. Заставшего врасплох Усоппа вжало в угол, и сейчас он медленно отходил от пережитого шока. Они встретились взглядами: у обоих – ужас, вот только… Карие глаза Снайпера быстро потеплели, выражение сменилось сочувствием. Он подскочил со стула, метнулся к Санджи, и кок почувствовал еле уловимый запах пороха от одежды. Такой мягкий, такой…. Успокаивающий. Усопп по наитию обнял накаму за голову и прижал к крепкому плечу. Когда он был совсем маленьким, года четыре от роду, его мать часто делала так, чтобы успокоить, и жест вышел совершенно машинальным. Винсмоук застыл во внезапных объятиях. Его руки до боли, до синяков впились в предплечья Усоппа. Тело трясло мелкой дрожью, но чем ярче, чем четче он ощущал присутствие Снайпера, тем становилось легче. Под конец последний заговорил: - Плохой сон? У всех они случаются, - голос Усоппа доносился, будто из-под воды, будто с пластинки старого граммофона. Глухо, с помехами, через слово. Санджи пришлось дышать тише, чтобы уловить что-то. – Но они – всего лишь проекции твоих волнений, твоих страхов. Они никогда не причинят тебе настоящего вреда. Они – клетка для прошлого, надежная, нерушимая, и эти страхи никогда не выйдут за пределы клетки. Кок обессилено прильнул к груди снайпера, закрыл глаза. Он не понимал до конца, он, кажется, вообще не понимал ничего. Для него Джадж и Джерма были настоящей, далеко не фантасмагорической угрозой, которая может в любой момент встать на пути его накама. Его новой семьи. Но баюкающий, переливчатый голос Усоппа перетягивал на себя все внимание. Касание грубых пальцев к волосам отводили последствия кошмара, возвращали в тело сонливую слабость. - Вот так, Санджи, засыпай. Я буду рядом. Тебя ничто не потревожит, - и он, повинуясь мягкому приказу голоса, провалился в сон прямо на теле Усоппа. Снайпер поджал губы. Этот крик… До сих пор стоял в ушах звоном. Винсмоук был для него одним из идеалов, тем самым бравым воином моря. Вечно молчаливый, вечно собранный, с толикой хладнокровности – полная противоположность самому Усоппу. Что его могло так испугать? Что его могло так обеспокоить? Что скрывают его темные, как воды бездны, уголки бессознательного? Юноша осторожно уложил мужчину обратно, поправил одеяло, отошел в свой угол. Когда Чоппер попросил присмотреть ночью за больным, Усопп согласился. Это было легко, он мог в любое время прикорнуть на врачебной кушетке или, что он планировал заранее, заняться парочкой своих дел. Чертежи, записи – все раскидалось по лазарету, пришлось собирать их на коленях, бережно, чтобы чернила не смазались. Он снова сел в углу, пытаясь переложить бумагу в нужном порядке, но крик Санджи не выходил из головы. В тот момент внутри Усоппа будто что-то сломалось. Он понимал, наверное, слишком хорошо, что, а главное – почему, но принять в силах не был. Он равнялся на Санджи, на стойкость его принципов, на его природную стойкость, бесстрашие, с которым он кидался в бой. Винсмоук был защитой, каменной стеной на уровне Зоро. Но если за Зоро нельзя было спрятаться, то белобрысый часто загораживал снайпера спиной. Иногда юнец думал, что из них мог выйти неплохой тандем: Санджи бы отвлекал, а Усопп с точки убирал бы одного за другим. Тихо и быстро… Мечта, которой не суждено сбыться, потому что еще слишком слаб.

***

Чоппер настаивал на продолжительном отдыхе - кок рвался в камбуз, как бешеный. Очередная попытка побега закончилась тем, что олененок в человеческой форме закинул его на плечо и запер в лазарете, приказав отсыпаться и даже не думать о готовке. Санджи долго скрипел зубами, но успокоился, когда к нему приставили Усоппа на правах сиделки. Не то чтобы самого снайпера это радовало… По крайней мере, он успокаивал себя тем, что чем скорее белобрысый встанет на ноги, тем быстрее они начнут вкусно питаться. Не в обиду леди, но готовили они на порядок хуже Винсмоука. Он нашел себе уголок в лазарете, вполне приемлемый для него самого и его увлечений. Днями занимался положенными делами, к вечеру, когда все расходились перед сном, относил Санджи ужин и перекидывался парой слов. Точнее, поначалу это было «парой слов». На второй день одиночество белобрысого и длинный язык снайпера разнесли их разговор до трех ночи. И если Санджи отсыпался на полных правах, то остаток нового дня Усопп болтался, подобно тряпичной кукле. Ни воли, ни мозгов. Каждую чертову ночь Санджи кричал, как проклятый. Нет. Не так. Ближе к рассвету он вдруг вскакивал на постели, пытался схватиться за что-то фантомное, смотрел в предрассветный полумрак слепым взглядом и дышал-дышал-дышал…. Пока не издавал измученный стон и не падал на кровать, подрагивая от пережитого кошмара. Усопп в такие моменты попросту сползал со стула или медицинской кушетки, сглатывал комок у горла, с трудом заставлял Санджи принять успокоительные и сделать пару глотков ледяной воды. Остатки допивал он сам, чтобы мало-мальски прийти в себя после внезапного пробуждения. Крики Винсмоука не слышали – Усопп перекрывал их своими, а на него внимания особо не обращали. Мало что в углу привиделось, вот на стенку и лезет. Однако на третью ночь Усопп был готов на ту самую стену лезть. Страх забился в дальние уголки души, дав ход самому раздирающему чувству: сочувствию, сопереживанию. На кока и его стиснутые от ужаса челюсти было жалко смотреть. На его беспомощность перед фантомным врагом - тоже. Идеальный образ сильного и независимого рушился на глазах, но от этого не было больно. От этого было… тепло? И Усопп не понимал собственных чувств. Он знал, что ему нравится успокаивать Санджи, нравится, как его пальцы перестают дрожать на стакане, когда стрелок накрывает их поверх и помогает сделать глоток, как тело расслабляется, когда Усопп закутывает кока потеплее и поправляет разбросанные подушки. Ему нравилась забота. Забота о Санджи. Чоппер тревожился состоянием своего пациента. Он мог поддерживать его на должном уровне, но постоянные кошмары и стресс делали из Винсмоука подобие тени. Он почти не разговаривал, замыкался в себе, а на любые вопросы о причинах кошмаров отмахивался. Снотворные помогали лишь ненадолго погрузить в сон, каждый их которых оканчивался… одинаково. Седативные не могли убрать образы из головы, не могли пойти поперек мозговой активности и заставить разум не анализировать поступившую за день информацию. Маленький олененок, сидя после обеда на коленях Усоппа, поделился с ним своими переживаниями: «Если кошмары не прекратятся, то Санджи может несколько месяцев пролежать… вот так. Я пытался узнать их содержание, но он молчал. Если не начать работать с их причиной, его самочувствие может ухудшится». Усопп долго думал и молчал. Он смотрел на книги, ровным рядом расставленные на стеллаже, переводил взгляд от полки к полке. «Ты же догадливый, ты можешь что-то придумать, смыслишь в этом!» - вертелось в голове. Бедняжка Чоппер совсем опустил копытца, и стрелок слишком хорошо понимал его отчаяние: не профессиональное, а чисто человеческое. Да, Усопп был горазд на выдумки, на спонтанные идеи. Он никогда не отрицал, что знал много, что мог выставить любую ситуацию в любом желаемом свете. Но первым делом он был техником и лжецом… Лжецом. Мысль иглой вонзилась в разум. Усопп резко поднял напуганного Чоппера на вытянутых руках на уровень своего лица. Впервые за долгое время он выглядел серьезно. - Сны – отражение окружения, мыслей, переживаний, прошлого. Кошмары – вытесненные в сон травмирующие воспоминания, - начал он издалека. –Санджи иногда кричит имена. Иногда просит остановиться. Но… - юноша запнулся и отвел взгляд в сторону. Казалось, он снова кинулся с головой в активную мозговую деятельность. Однако по залегшей между бровей складке можно было ясно судить: Усопп сомневался. – Их можно перебить. Сказками и историями. Такими, чтобы Санджи только их и слушал, чтобы через них внедрить в его бессознательное определенные установки. Я попробую, Чоппер, я ничего не обещаю, но я буду пробовать.

***

Кажется, пришла тишина: долгожданная, драгоценная. И вот ему снится, как он, совсем крошка, сидит на руках матери и слушает очередную историю о приключениях бравого воина. Санджи смеется над какой-то нелепостью, а Сора вместе с ним. И так хорошо вдвоем, и не смотря на то, что белокурый осознает реальность сна, ему не хочется просыпаться. Не хочется просыпаться до того момента, пока лицо матери вдруг не становится умоляющим, а из горла вместо слов – хрип. Санджи спиной чувствует, что что-то не так: Джадж заносит огромные руки, и на голове мальчишки схватывается стальной капкан. Крик заглушает железо. Но в реальности крик глохнет в груди Усоппа: на этот раз он подоспел перед тем, как белокурый подорвался и чуть не скатился с постели. Пальцы кока чувствуют далеко не холод простыней, а теплую бархатистую кожу, и этот диссонанс заставляет забыть о кошмаре. Его щеки все еще в слезах, но ясные синие глаза видят над собой собранный взор Усоппа. Он серьезен и устремлен куда-то в стекло иллюминатора. Сухие пальцы изобретателя бродят по белым прядям, касаются кожи, ласкают так, будто это Сора в своей ипостаси… Сердце Санджи на секунду болезненно сжимается; он не давит порыв и прижимается сильнее. Кажется, Усоппу от такой хватки больно, но тот стоически терпит. Голос стрелка звучит мягко, плавно и крайне внезапно: - Я не знаю, что так сильно беспокоит тебя последнюю неделю и больше, но, когда я был маленьким, кошмары были моими частыми гостями, - Санджи затаивает дыхание, ошарашено вслушивается в столь поставленную и осознанную речь брюнета, хотя и слышит: сердце того бешено колотится о стенки грудной клетки. – Но однажды я нашел лекарство от них. Нужно было дать тебе его раньше. Внутри Винсмока смешение непонимания, беспочвенного раздражения и совершенной детской обиды: «Раньше? Почему ты не дал мне его раньше?! Ни ты, ни Чоппер, ни… кто-либо в этой команде». Взгляд голубых глаз становится серьезней и встречается с не менее серьезным взглядом Усоппа: - Ты будешь смеяться, я уже знаю. Но прошу тебя об одном: три ночи. И ты станешь спать спокойно, - кажется, он готов наперед заплакать. У Усоппа стойкое ощущение, что Санджи просто даст ему подзатыльник и прогонит, но он держится. Не знает почему: от сочувствия, от сострадания, от… чувства совершенно иного, которое он уже понял, но не принял. – Ты будешь засыпать под мои сказки.