Сказки для Принца

Кошмары размывают границы между реальностью и сном. Фантасмагорические образы извергаются сознанием, медленно мешаясь с окружающим миром. И вот уже в углу краем глаза ты видишь знакомую угрожающую фигуру. Ее можно смахнуть легким кивком головы, но ужас в том, что ты знаешь. Ты знаешь – она вернется. Образ матери искажается: ее предсмертная тощая фигура маячит где-то на периферии, такая неуловимая, такая… успокаивающая. Сора – единственный луч света в мире, где свет никогда не существовал, но скоро и он погаснет. Осознание – раскаленная игла в воспаленном разуме: кошмары усиливаются. Но в какой-то момент, когда свет схлопывается до тонкой, почти режущей линии, и кок готов упасть в безграничные пучины прошлого, в темноту врывается яркое, до боли обжигающее сияние, и поначалу его хочется отпихнуть. Усопп хуже пули в виске: он незваный гость на поле боя Винсмоука, а побеждать, как все знают, тот привык в одиночку. Что хуже, хлипкий и боящийся собственной тени Стрелок вдруг оказывается во много раз сильнее тебя. Он укрывает тебя щитом из слов и поддержки, хотя поначалу тебе хочется оттолкнуть его, а объятия оставляют на коже пламенеющие узоры. Спокойствие приходит не сразу. Оно неким осадком поднимается из недр желудка и медленно смешивается с кровью, растекается, заставляя Винсмоука на мгновение прижаться крепче. Усопп вряд ли почувствует дрогнувшие пальцы, но в них все: доверие, признание и согласие Санджи на терапию более, чем странную. Он чувствует перед собой защиту, и неважно, что она вдруг обрела образ привычно защищаемого. Ему необходима помощь, ему необходима стена, за которой он сможет спрятаться, и он прячется за Усоппа. Так стыдно и одновременно спокойно. Стрелок мягко укладывает Санджи обратно, уходит из каюты. В уголках сразу вспыхивает тьма, знакомая улыбка братьев, оскал Джаджа, скрипит и хрустит давно знакомая сталь, но теперь не так страшно. Когда Усопп возвращается обратно, тени с шипением убираются прочь; брюнет помогает блондину принять необходимые для поддержания тела лекарства. Он так деликатно придерживает голову кока, что тот хочет откинуться на его руки, и откидывается, когда Усопп убирает стакан с ледяной водой. Кажется, брюнет не находит в этом маленьком жесте ничего любовного: от этого Санджи одновременно спокойно и больно. Сможет ли он… Должен ли он…? Увлечение затянулось. Когда бессонница порушила оковы здравого смысла и обнажила истекающую кровью душу, Винсмоук с ужасом осознал, как сильно простая «симпатия к этому вопиющему недоразумению» разрослась до злокачественной опухоли под названием «моему недоразумению». Она пустила корни глубоко в грудину, щупальцами обвила сердце, забралась в полости, аорту… Попытаться вытравить – верная смерть, а держать в плену ребер – уже сил нет. Так и хочется протянуть сейчас руку, коснуться сначала пышных темных волос, соскользнуть, как бы случайно, на щеку и ощутить тепло (Санджи точно уверен в этом) смуглой юношеской кожи. Прошло два года, а Винсмоук совсем не изменился: если вдруг влюблялся, то собачьей верностью. Неужели теперь кроме «Нами-сан» в голове будет звучать громкое-громкое «Усопп – кун»? От собственных мыслей Санджи улыбнулся, и Усопп, заметив улыбку, ответил своей. Такой лучистой, такой прекрасной. - Сочту это за нетерпение поскорее услышать одну из историй великого покорителя морей, капитана Усоппа! – раздался заливистый смех. «Небеса, как давно он так себя не называл» - отметил Санджи. «Небеса, да я сейчас впился в его запястье обеими руками!» - истерически вторило сознание. Винсмоук хотел было опустить руки, но Усопп снова улыбнулся и погладил мужчину по щетинистой щеке. Столь невинный, почти материнский жест окончательно утопил его в тканях кровати и заставил умиротворенно закрыть глаза. - Слушай, слушай, - голос Усоппа полился мягкой песней, обволакивающий воспаленный ум, убирающий и уничтожающий страх перед сном и новыми кошмарами. Мягкий, медленный и гипнотический, почти как колыбель. – Это было давным-давно, может пару тысяч лет назад, а может вчера, не знаю. В стране без названия жил принц, и была у него одна маленькая тайна…

***

Когда Принц появился на свет, весь двор переполошился. Он не был похож на своих братьев. Стоило матери взять его на руки, как в глазах его она увидела искры. Искры, которые не видела ни в одном человеке. Словно изнутри маленький Принц сиял, но это сияние отчего-то отпугнуло остальных. Дело в том, что ни у кого, кроме его драгоценной мамы, не было этого крошечного скрытого света, а людей всегда пугает непохожесть. Особенно, если эти люди связаны кровными узами. Братья странно смотрели на своего нового молодого друга, и чем дольше они находились с ним рядом, тем больше пугались скрытой внутри тайны. А, как известно, страх порождает жестокость. Некогда добрые игры становились все более пугающими, и Принцу не оставалось ничего, кроме как прятаться под крылом своей матери. Только она, такая же сверкающая, понимала его боль и принимала его особенность, как должное. Вскоре все королевство стало обходить юного Принца стороной, и чем старше он становился, тем сильнее он сиял, и тем больше его сторонились. Постепенно все: от простолюдин до аристократии и отца начали нашептывать королеве о том, что Принц-то вовсе может и проклят, и не место ему среди королевской крови. Мать поначалу защищала его, как могла, но с каждым днем давление все сильнее ломало ее хрупкую душу. И вот, когда она окончательно сломалась, Принц вдруг почувствовал, что пришел конец его добрым временам. Его пытались спрятать, словно уродство, его пытались сломить, погасить, как и Королеву, но Король и братья не знали, как велико в их родственной душе сияние, и на что оно способно. Одним днем Принц понял, что пора бежать, и бежал. Он бежал в далекое синее море, скитаясь, словно сирота, от корабля к кораблю. И везде встречал странное непонимание: никто, никто не мог принять его до конца. Все были удивлены или слишком напуганы золотистыми искрами в медовых глазах. Сколько он слонялся по свету – неизвестно, но однажды на его пути попался один старый человек. Скверный у него был характер поначалу, сложный. Да и не удивительно – старость и болезни уже потихоньку брали свое. Только что-то отличало его от других, да так сильно, что Принц невольно потянулся за ним. Ходил хвостиком, претерпевая порой слова не самые лучшие, так и остался с ним. Жил у него, зимовал, наблюдал осторожно в уголке за его мастерством до одного момента. Принц уже вырос, превратился в прекрасного молодого человека, хотя никак не мог заметить этого. Одним днем он увидел, что у мужчины-то глаза, как у него, как у матери – с особыми искорками, с особым внутренним светом. От этого они так породнились, словно всегда были одной крови. Принц понял, что лишь оказался не в свое время, не в том месте, не с теми людьми, и нынче судьба наконец привела его к своему племени. Не замечая того, он начал медленно расцветать, и свет его уже не держался глубоко внутри, а озарял все вокруг себя. И люди, у кого в глазах такие же искорки, тянулись к нему. Медленно, шаг за шагом, встречая на своем пути без страха множество преград, Принц вглядывался в глаза людей, выискивая золотое мерцание, и находил-находил-находил… пока не нашел себе настоящую Семью, которая и по сей день оберегает его: от тех, у кого света внутри нет, от боли, от страхов, во время самых темных ночей. И будет оберегать, ибо повязанные этим волшебным сиянием вовек неразлучны.

***

Санджи слышал половину слов сквозь накатывающую дрему, и где-то внутри понимал, что слова странно жгут грудь. Сознание цеплялось за эпизоды, облекало их в знакомые мотивы, но… не травмировало. Удивительно спокойный голос Усоппа, почти баюкающий, тек сквозь разум успокаивающей теплой рекой. Последнее, что помнил кок – удивительное облегчение и отсутствия страха перед новыми снами. На утро он проснулся в одиночестве. Настенные часы показывали за полдень. В лазарете стояла приятная тишина и привычный запах химикатов. Откуда-то доносились сладковатые ноты еды: судя по всему очень простой, но сытной. Санджи привстал на руках, подслепшими глазами осмотрел помещение и со стоном обнял подушку. Он помнил сновидения, помнил… сказку, внезапно наложившуюся на его реальность. Он ощущал покалывание в груди, но оно не было спровоцировано страхом. «Золотые искорки,» - пронеслось в голове. Светлый лоб уткнулся в кровать, кок замычал, напрягся, чувствуя смесь из смущения и облегчения одновременно. Впервые за долгое время он не просыпался в холодном поту, спал долго и не ощущал липкой сетки тревоги промеж лопаток. Привычное уже истощение стекало вниз по телу, уходило, самоизбавлялось. Неужели все из-за Усоппа и его выдумок? Санджи знал, какой силой могут обладать слова, но не подозревал, что при должном применении они способны… лечить. Причем так быстро, так странно. Он понимал, в чем именно состоял целебный эффект. Он представлял его как беседу с психотерапевтом, вот только через измененное состояние сознания. Словно Усопп своими рассказами загипнотизировал его и вложил в его сердце очень важные и очень сильные мысли. Теперь они поддерживали ослабшего Винсмоука, и эту поддержку он мог чувствовать на физическом уровне. Когда Усопп в компании Чоппера принес больному «завтрак», Санджи лежал на груди и еле уловимо улыбался им.

***

Под ночь стрелок вернулся и присел на небольшой стул рядом с кроватью. Находящийся в полудреме кок тут же встрепенулся и по наитию потянулся к рукам человека рядом с ним. Он сам не заметил, как взял их в свои ладони. Усопп не возражал. Он лишь одарил лучезарной улыбкой своего товарища и произнес: «Готов к продолжению?» Синеглазый только кивнул. Судя по тому, как Усопп оживился, он целый день ждал, чтобы рассказать новую историю. Он вынашивал ее с самого утра, анализируя и подбирая слова, чтобы начать загонять кошмары в норы, из которых они вылезли. Может быть на поле боя стрелок не был основной силой, но он точно знал, что в ментальной борьбе преуспел намного сильнее, чем любой из его накама. И мог сражаться не только за себя, но и за других. Он начал, как и всегда, воодушевленно, постепенно сводя голос к колыбельным интонациям. На этот раз Санджи смог дослушать историю до конца.

***

Принц нашел свою новую Семью и был счастлив с ней. Однако, страх перед тем, что старая семья может вернуться и навредить ему и его близким одолевал его изо дня в день. Он, словно кролик, дрожал от каждой мысли, что касалась его прошлого, его отца, его братьев… Ни уговоры приятелей, ни попытки одолеть страх самостоятельно не приносили результатов, и постепенно свет Принца начал тускнеть. Одной ночью он вышел к морю: могущественной стихии, кою он безмерно уважал. Принц считал море образцом спокойствия и непоколебимости, стойкости и силы. Он бы желал перенять эти его качества. Принц стоял на обрыве, слушал, как море пело для него и для всего мира. Он всматривался в черную бездну, в звездные отблески на дне, и сердце его от чего-то заполнялось печалью. - Как бы я хотел не бояться ничего в этом мире, - вздохнул юный Принц, и на глаза его навернулись слезы. Вдруг море вскинулось, поднялось, омыв его ноги своими теплыми волнами и отозвалось ему своим глубоким вековым голосом: «Так не бойся, Юный принц». Принц опешил, замер, не найдя поначалу слов, и лишь спустя минуты откликнулся дрожащим голосом: - Но как я могу ничего не бояться? - Не я ли – самое страшное и всепоглощающее нечто, откуда все вышло и куда все в итоге вернется? – спросила его черная бездна и снова хлестнула водой по ногам. - Ты – самое могущественное и великое существо. Тебя боятся от мала до велика, все короли бессильны пред тобой, - ответил Принц. - Ты смотришь в мои черные глаза без страха, ты не отступаешь перед моими волнами и бороздишь мои воды уже много-много дней подряд. Так отчего же тебе бояться чего-то еще, раз ты не дрогнул предо мной?

***

- Усопп, - Санджи буквально схватил стрелка за рукав, когда тот захотел уходить. Юноша вздрогнул, похлопал глазами, но остановился. Кок казался чрезмерно серьезным, и поначалу сердце брюнета дрогнуло: вдруг он рассказал ему что-то не то и только усугубил ситуацию? - Останься, - это была просьба на грани мольбы, детская, отчаянная. Нет, его пациент все еще находился в шатком состоянии. Санджи был прав: не нужно его сейчас оставлять одного. Усопп кивнул головой, вновь опустился на стул и погладил блондина по волосам, убирая в сторону длинную растрепанную челку. - Не бойся, останусь. Засыпай. Больше нечего бояться, - кок почувствовал этот акцент на последних трех словах, как он отдался холодом в животе и разлился по всем венам. «Когда ты рядом – не страшно,» - хотел сказать блондин. «Когда ты рядом, я сплю спокойно,» - все рвалось из груди, но вместо этого Винсмоук лишь тихо выпалил: - Прошу, расскажи мне еще одну. - При одном условии, Санджи, - теплые руки стрелка сжали тонкие пальцы мужчины, и в ответ он впился в них почти до боли. – Ты закроешь глаза и постараешься уснуть.

***

Усопп остро понимал, что за время, проведенное с Винсмоуком, изменилось слишком многое. И изменилось слишком сильное. Мир вдруг треснул, сошел пластом в сторону, и канонир, никогда до этого не акцентирующий свое внимание на чувствах, упал в них с головой. Больше всего Усоппа волновало даже не то, что Санджи – мужчина, а то, что его – слабого по своей природе – магнетически тянуло к этой потрясающей во всех отношениях фигуре. Он прекрасно помнил, как впервые коснулся его потрясающих рук, как осознал этот жест уже за пределами Лазарета и целый вечер заламывал пальцы, не понимая, от чего внутри все так пылает и течет. Усопп не был дураком, чувство влюбленности он испытал довольно рано, но здесь все было слишком сильно, слишком стремительно, слишком… просто слишком. Он не был готов к такому развитию событий, он не был готов к тому, что Санджи сам будет улыбаться ему и гладить его руки в знак благодарности. Усопп испытывал панический страх перед мыслью, что Винсмоук сознательно выбрал ЕГО. Не прекрасную Нами, не очаровательную грациозную Робин, а его – посредственного, слабого. Лжеца. Он смотрел на мирное лицо блондина, гладил его по лбу, по щекам, и чем дольше он оставался рядом, чем дольше оберегал хрупкий сон, тем сильнее щемило в груди. И тогда, на середине какой-то совершенно посредственной истории Усопп понял, что завтрашняя сказка будет рассказана не только для Санджи, но и для него.