Крыса

Разумно ли начать разговор с фразы «Ну и какого хуя?» Генья даже не думает, не успевает, просто выплёвывает вопрос в перехуяченное наркоприходом лицо. Реакции — никакой, лишь заторможенное удивление напополам с мнимым узнаванием. — А ты… Зенья? — Хуенья, блять, совсем что ли? Как удар поддых. Вот это будет мемно, если Аказа рассказал гейскую сплетню сам не помня о ком, а теперь, наебенившись, сидит у себя дома и плюёт в потолок вместо пар. Не, ну серьёзно, какого хуя? — Я думаю, нам лучше поговорить не в подъезде, да? — Ренгоку, о котором Генья уже успел забыть, оттесняет уверенным движением хозяина квартиры в сторону и приглашающе распахивает дверь. Заходите, гости дорогие, щас будет такой разъёб. Конечно, он заходит. Точнее, проваливается вглубь белоснежного коридора, почти больничного, на удивление чистого. Окидывает взглядом пустые стены и натяжной потолок, пока ему под ноги бросают домашние тапочки. Ренгоку успевает и обувь подать, и дверь закрыть и даже Аказу под ручку, как кисейную барышню под спайсухой из клубешника, придержать, чтобы ебучкой паркет не вспахал. — Тише, тише, тише, — он проносит эту тушу на себе в комнату. — вот сюда, аккуратно… И, кажется, роняет. Где-то там же с грохотом падает тело, потом раздаётся невнятный бубнёж. Генья задумывается, и как только этот угашеный вообще к двери-то вышел его встречать? Пройдя следом за ними, натыкается взглядом на обычное жилое помещение. Хотя, правильнее будет сказать - обычное для любого другого человека с хорошим достатком и базированным вкусом квартирного вопроса или аэстетик вайб вкладки пинтереста. Диван пастельный беж, белый пушистый ковёр, столик журнальный из стекла, огромная плазма, люстра хай-тек-хуек, какие-то полочки с книгами. На аказову хату не похоже. Тут должны были быть кровь, кишки, пизда, говно. А не вот это вот. — Ты проходи, садись, чай будешь? Извини, что как-то сумбурно встречаем. Не ждали! Ха-ха-ха! Ренгоку смеётся громко. Генья бы даже сказал, что ебуче гогочет во весь рот. Показушник комиксовый. — Нахуй чай, — он отказывается, но секунду погодя, деловито добавляет. — хотя, кофе буду. Если есть. Последнее он добавляет, чтобы в край охуевшим не показаться, но куда больше, учитывая, что его принесло в гости непрошенного под сраку ночи. — Ну, кофе, так кофе. Не проблема. А то, что на ночь — ничего? — Да похуй. — Хорошо! Хорошо ему, блять. Так, с чего бы начать? Попробовать на бис повторить первое «здрасьте» у порога? Культурно обрисовать проблему? Или просто влететь Аказе с двух ног в ебало, пока без свидетелей наедине остались? Ситуация неоднозначная, щекотливая и, если выражаться не как советует голос совести в лице Танджиро, ебанутая. Что вообще Ренгоку здесь забыл, прости Господи? Чья это квартира? Что происходит? В чём смысл жизни и когда уже, сука, закончится ван пис? Генья пытается вытащить из памяти все возможные моменты, в которых одновременно фигурировали эти два клоуна, но ничего, кроме того подъездного сблёва, на ум не приходит. Они и пересечься-то не могли никак, на разных направлениях учились, на разных курсах, на пьянке одной вот были и то случайно, боженька в тот день вообще много чего рандомного подкинул, спасибо, отец. Может, общие друзья? С другой стороны откуда у Аказы друзья? Торчки знакомые, это да, но и тут Кёджуро пролетает. — А вот и кофе! Извини, что растворимый, кофемашина сломалась, всё никак в ремонт не отдам. — Погоди, погоди, блять. Это твоя, что ли, хата? Ренгоку вернулся неожиданно и так же неожиданно вбросил прикол с кофемашиной. Мысли путаются сильнее. — Нет. — А чья? — Аказы, конечно, ты чего? — Всмысле, чего? — Генью прорывает. — Я прихожу сюда, на стрелу, бить этому ушлёпку ебальник, а тут ни притона наркоманского, ни срача, зато ты нарисовался! Каким боком?! Я же… я же думал, что ты не при делах, что меня вот этот слил! Да какого чёрта?! Ренгоку недоумённо моргает. — Слил? Бить? Генья, ты что-то путаешь… — Я нихуя не путаю! Это вы — собаки позорные, меня тут путаете! Признавайся давай, это вы про меня и брата в универе всем распиздели?! Взгляд Кёджуро тяжелеет на полтонны разом, да и весь он смурнеет. Пропадает широкая выправка плеч и ровная спина, улыбка сползает с лица, а ладони сцепляются крепко в замок. Шиназугава Генья сейчас хуйнул керосина в разгорающийся костёр и вот-вот почувствует чем же пахнет подгорающая жопа, потому что этот внушительный и растерявший вмиг всю доброту парень выглядит так, словно ему очко распинает за грехи человеческие, и не факт, что воскресе на третий день пожелает. После тяжкого вздоха в тишину квартиры падают слова: — Мы с Аказой живём вместе. Я люблю его. Охуеть не встать. Генья повторяет уже вслух и с опаской слушает ответ. — Согласен, это странно, но сердцу ведь не прикажешь, да? Это вообще всё случайно получилось. Помнишь ту вечеринку? Ну, на которой ты рассказывал… — Помню. И что? — Я с ним остался тогда. Помог. Ну и закрутилось. Ренгоку перед ним чуть ли не исповедуется. Говорит, как привёз этого нарика домой, как разговорился с ним утром, как попытался отказаться от благодарности чужой, как Аказа плакал перед ним, тоже изливал душу, вспоминал погибшую девушку и тоску, которую пытался в лсдшном угаре перемолоть. И пошла пизда по кочкам. Один вечный спасатель и надежда страждущих и второй, попущенный на самое дно этой жизнью, уцепившийся за первую протянутую руку. — Съехались потому, что я так захотел. Не мог бросить, ляпнул, что помогу. Блять, — он прикрывает устало глаза и откидывается безвольно на спинку дивана, аккурат к дрыхнущему Аказе. — Хакуджи от меня не отходил, как хвостик. В рот заглядывал. А я тянул. Себя и его. Квартиру эту отмыл, в порядок привёл, мебель из отцовской квартиры перевёз. Знал бы ты, сколько мусора здесь было. Генья слушает. И Генья, блять, до усрачки пугается. Потому что сука узнает. Потому что у них с Неми было так же. Потому что он тоже, лопух попущеный, в рот старшему заглядывал, и чуть не на хуй прыгал, не умея нормально строить отношения. — Ебучий случай. Он больше нихуя не говорит. Не может уже, давится своим и чужим, знает заранее, что присунуть много ума не надо, когда ты и так всего себя в руки самого дорогого отдал. Подставился и подставил. Не эти ответы ему хотелось получить сегодня. А Ренгоку продолжает накидывать говно лопатой прямо в рот, в отместку, будто должное возвращает. — Мы про тебя с Санеми не говорили. Посмотри, блять, на меня и скажи, какое, нахуй, я имею право?! Вот после всего, что сделал? Какое. Право. Лезть. В чужую. Жизнь?! Ренгоку надрывается, тяжело дыша, подается рывком вперёд и чуть ли не падает, вскакивая на ноги. — Ты пришёл сюда, чтобы Хакуджи прибить за слухи, которые он даже не пускал. Генья сдаёт резко назад. — Да я… да блять, ну, как бы… Ну как бы да, Генья. Себе-то не пизди, сучёныш мелкий. Тебя щас тут самого убьют и на самокрутки пустят ради любимого нарика. Беги, Форест, беги, пока тебе в анальный проход не затолкали вместе с мнением ещё пару вещиц. — Просто я ж только Вам двоим тогда рассказал! Никого же не было! Кто, если не Вы? Ренгоку возвращает себе привычное выражение лица и взгляд как у вечно охуевшей совы, что сейчас вполне оправдано. — А с чего ты взял, что там тогда были только мы?