Наружу изнутри

1

Хотела ли Судьба, Предназначение или какие-то Высшие Силы, чтобы он сейчас был здесь? Чтобы все сложилось так, и не иначе? Чтобы он кричал в безмолвии? Чтобы только призма пелены, изредка пропускающая неясные очертания фигур, плотно осела на глазах? Чтобы его мышцы тянулись и сворачивались, а кости горько дребезжали, как королевский хрусталь в руках дикарей? Чтобы мысли, злосчастные мысли, крутили песнь молитвы и одно единственное имя? Он не придет. Больше нет. У него есть куча других, более важных — которые не спасение твоей шкуры, бард — дел, горящих, как спичка, и грозно висящих над бедовой головой, как пасть шакала. Лютик не доверял причудливой идее, что все куплеты и припевы их жизней кем-то написаны. Может и так, но, Боже, есть ли шанс, что свою дорогу он выбирает и строит сам? В таком случае он облажался. Нихерово так. С дерьмовой клубничкой сверху. Сколько же прошло времени? Вероятно, около недели. Перед туманным взором промелькнуло как минимум шесть лун. О, не хотите ли вы сказать, что он с места не двигался шесть дней? Какая наплевательская досада. Но раз он жив — возможно — кто-то за ним наблюдает и заботится. Заботится… А если он скотина на убой? Лютик не скажет точно, как он попал черт знает куда и во что именно влип на этот раз. Последнее воспоминание переносит его на Кюринскую* площадь, в приличном городишке Лавер*, где он горланил и развлекал люд всех возрастов и любой расовой принадлежности. Ему достаточно щедро платили — монеты золотым дождем летели в кожаный чехол от лютни. Ба, да это настоящее сокровище! Разумный и предприимчивый человек сразу бы просек эту прелесть и осел бы в этом месте до конца дней, не зная голода и нищеты. Но Лютик был верен только своей музыке и желанию, чтобы о нем прознало каждое существо во всем мире. Поэтому не суждено ему остаться где-то навсегда. Или с кем-то, да? Дорога зовет, мелодия щелкает в затылке, а пальцы уже перебирают в воздухе новую версию аккордов, как вдруг — темнота. Как-то не поэтично и даже ни разу не стереотипно. Бедный менестрель не успел ни боли почувствовать, ни ойкнуть, ни понять, что кто-то желает ему зла. Народ был привычен: сплошь загорелые лица, некоторые опухшие от пьянства, некоторые разрисованные для привлечения внимания, некоторые побитые, некоторые привлекательные и мечтательные, и совсем другие озабоченные чем-то и приветливо улыбающиеся. И никаких свирепых искр, брошенных в беззаботного Лютика. А может они постоянно держались позади? Это имеет смысл. «С таким везением, трещотка, тебе стоит чаще оглядываться». Да, спасибо, Геральт, ты как всегда прав. Как всегда. Да черт бы тебя подрал, ведьмак. Больше в памяти ни всплывало ни-че-го. Какие-то редкие и едкие образы. Глухие и булькающие голоса. И луна. Она была так ярка и притягательна, как глоток свежего ячменного пива в знойный час сенокоса. Кто-то больно потянул его за волосы вверх. Лютик хрипло буркнул ругательства, выкашливая — по ощущениям — океан слюны. — Ты выжил. Это несказанно радует. Тон женский; немного высокий, на границе между: «очаровательно» и «заткнись, ради всего святого и нас в том числе». Бард собрал крохи воли в прищуренные глаза и попытался сфокусироваться. Картинка не сразу перестала разъезжаться и прыгать вверх-вниз. Признаться, лучше бы он и дальше растягивался в межмирье грез, бреда и реальности. Перед ним сидела взрослая особа, с немного лохматыми каштановыми волосами, смуглой кожей, усеянной мелкими шрамами, замотанная не то в простыню, не то в балахонистое платье фасона «капустный мешок» и ухмылкой, белозубой, с намеком на нахальство. Глазищи большие: красные. Незнакомка изучала — раньше бы бард выразился «пожирала», но теперь этого эпитета крайне не хотелось — Лютика с головы до ног, все так же уцепившись ему крепкой хваткой в волосы. Как бы не выдрала. — В какой-то момент, я уж думала, все, сыграл в ящик наш соловей. Ан нет, жив курилка! — белая ухмылка превратилась в настоящий дикий оскал, и неожиданно сыскала для себя поддержки у рядом стоящих мужей и дев. — На вид не лучше дохляка, а оно ишь как вышло! Даром, что с седоголовым диаволом рядышком ходил! Лютика пробил нервный спазм желудка. Она ведь про Геральта, так? Смех с примесью смутно-знакомой вони ударил прямо в лицо. Слишком близко. — Ты это, зла не держи, нам ведьмак нужен. Потому ты здесь. Бард сморщился и попытался двинуться. Руки и ноги не связаны, а не слушаются совсем. Слабость такая, томительная, ленивая, будто он несколько дней только и делал, что бежал куда-то. Или от кого-то? — Эй-эй, не дергайся, скоро придешь в себя, жеребец, — незнакомка, наконец, отпустила многострадальный клок волос на макушке парня, отчего тот мигом рухнул наземь. — Что вы… сделали?.. — Лютик, если бы мог, верно, зарыдал бы от звучания своего голоса. Надрывный, сиплый, и вовсе не мелодичный. Много ли ему довелось кричать? — Я бы назвала это величайшим подарком в твоей жизни, горлодер, но, хах, предчувствую ты иного мнения. Лютик игнорировал смешки и вой (?), раздающиеся отовсюду. Земля холодная, твердая, со всех сторон на них глядели черные угольные деревья, тянущиеся к небу. Пара костров по периметру, неловкие шалаши и горы звериных шкур, с остатками мяса и костей. Взгляды пленителей насмешливые, любопытные и жуть какие раздражающие. Было еще кое-что… странное, наверное. Лютик их слышал. Слышал, как кто-то чавкает заячьей лапкой, как где-то дернулась ветка от вспорхнувшей ночной птицы, как дышит человек в метрах пяти от него. Он видел чьи-то уши, мелькнувшие глубоко в лесу. Чуял едкий мыльный пот от сексуальной разрядки от парня справа от себя и невозможный смрад собачьих фекалий. Господи. Собачьих. Сознание прояснилось как падающая с листвы капля росы. Лютик еле как поднялся на четвереньки и его тут же вырвало. Против желания он разглядел в собственной рвоте жилистые остатки какого-то зверька. Вместе с шерстью и гладкими кусочками печени. Все выглядело таким… сырым… Его вывернуло еще раз, но на этот раз лишь слюной и желчью. Блять, его продолжал преследовать отвратный запах животной мочи. — Что вы сделали?! — в истерике завопил бард, загребая пальцами землю вперемешку с травой. Давление в лице и голове стало таким тяжелым, что хотелось воткнуть что-нибудь острое в висок, чтобы спустить пар. — Ну-ну, не нужно так волноваться, — незнакомка вновь присела, по-матерински погладив Лютика по голове. У менестреля сил не хватило дернуться, но вот протестующе зашипеть — вполне. — Потерпи, еще немного, и будешь гарцевать пуще прежнего! Бард с ненавистью посмотрел на женщину. Она была такой спокойной и расслабленной. И глаза… Два раскаленных уголька. Ему не было охоты повторять свой вопрос в третий раз, поэтому он обошелся гневным прищуром и невольной дрожью. — Ай, хорошо, уболтал, — косо улыбнулась незнакомка. Рядом гаркнули чьи-то голоса. Или не рядом. Блять. — План таков, соловей, приведешь к нам ведьмака, того самого, Геральта из Ривии, и мы вернем тебе желаемое. Лютик чуть не выдал себя смехом. Таким, что бывает на грани паники и осознания. — Вы обратили меня? — Верно. Бард обреченно уставился в одну точку, чуть выше головы незнакомки. Тяжело сменив положение тела на сидячее, парень зарылся пальцами в волосы. «Оборотни, Лютик, бывают разные. Самые распространенные виды живут группами — стаями. Где-нибудь в лесу, но не столь далеко от людских поселений. В голодные времена им же надо что-то жрать, когда зверья почти нет». Вонючий случай, Геральт! «Они либо такими рождаются, либо бывают укушены. Либо прокляты. Обратимо только последнее, Лютик». Да иди ж ты, херов ведьмак, со своими рассказами… Лютик вернулся к глазам-уголькам. Волчица смотрела на него открыто, прямо, даже как-то по-доброму. Интересно, это она его укусила? Ну, теперь-то какая разница, если он признается, что знает, что проклятие укусом необратимо — его убьют, вероятнее всего. Когда — вместе с Геральтом, соответственно — они охотились на лугару*, в северных лесах — Лютик, хоть убей, забыл где именно — трубадур успел выпытать у белоголового все, что касается оборотней. Ох и знатная баллада потом вышла… Но, загвоздка в том, что ведьмак в своей манере все доходчиво объяснил Лютику на счет легенды, что укушенных бедолаг можно стабилизировать обратно в полноценного человека: — Херня это все. Нельзя. Нельзя, Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф. Теперь ты монстр. А как все хорошо начиналось. Ему, видно, одна дорога и осталась. Под меч ведьмака. — Я… приведу его. — Да, вот и славно, мальчик мой! Волки хором взвыли, разрывая ночную тишь. Лютик мог лишь поморщиться и зажать чувствительные уши ладонями. Как у музыканта, у него был слух лучше обычного человеческого. Как у оборотня, у него теперь слух лучше обычного ведьмачьего.

2

Они затащили его на приличное расстояние от Лавера, вместо этого рядом была безымянная полусгнившая деревушка. Огромные мили верст во всех направлениях носили одно общее название: Медвежий Курган*. Вожак стаи попросила звать ее Альфа. Лаконично, что сказать. Лютик узнал две вещи, перед тем как его вывели из леса и отпустили восвояси. Первое — его действительно обратила Альфа. Второе — скоро сюда должен прибыть Геральт. Речь шла о просьбе давнего знакомого из этих мест, мол, завелась тут нечисть: дети пропадают из дому, средь бела дня. Стоит родителю оставить дите без присмотра на пять минуток, как раз! и все. Нету. А некоторые, поговаривают, возвращалися, как ни в чем не бывало, токмо, вот, вели себя чуднО. Кто вниз башкой станет спать, кто с козами базарит на равных, а кто и вовсе, заберется в печь и говорит: жги, мать, зябко, нет мочи. Как волкодлакам стала известна такая подробная информация, Лютик не думал. Геральт идет сюда. Вот что главное. Барду нужно каким-то образом увести его отсюда. Чем дальше, тем лучше. Лютик лавировал между торговыми лавочками, отстраненно замечая отсутствие лютни. Одежда грязная, простая: рубаха темная, брюки вельветовые, черные, да сапоги по щиколотку. Спасибо, что голым не выкинули в люди. Голова трещала, какофония звуков и запахов забивала рецепторы и дезориентировала. Под кожей продолжало печь, и неуемная энергия в худощавом бардовском теле скакала сайгаком, заставляя трубадура чуть ли не порхать над землей. Мир виделся иначе. Все человеческое стало Лютику вдруг чужим. Музыкант почувствовал себя оторванным от привычного. Одно понимание, что он чудовище среди смертных душ, стискивало когтями сердце и забивало вечное приподнятое настроение в самую глубь подземных рек. Какой-то миг все переменил. Вся жизнь — горе. Лютику нужно уберечь Геральта от волчьей западни. Потом он признается, что сожрал сырую белку и не станет сопротивляться возведенному на него серебряному мечу. Влетев вихрем в единственную таверну, бард ошалело огляделся, но никого похожего на ведьмака не нашел. Двумя прыжками преодолев расстояние до стойки харчевника, вяло потягивающего пиво и прикусывающего все это запеченной рыбой, Лютик, загнанно дыша, громко стукнул по столу. — Эй, хозяин… ведьмак не останавливался тут? Харчевник лениво оглядел барда с головы до ног, и, понимая, что ни гроша с пацана не вытащит, как-то печально буркнул: — Нет. Лютик, игнорируя блевотную вонь корчмы, пожевал нижнюю губу секунды три, прежде чем вновь сорваться с места. Раньше, когда менестрель имел человеческую выносливость — звучит так, будто это было годы назад, а не пару дней — он бы не смог облазить всю деревню в поисках давнего друга. На ум пришла шальная мысль вычислить охотника на чудовищ по запаху, но, новоявленный волкодлак понятия не имел, как должен пахнуть ведьмак. При должном везении от Геральта — при близком контакте, но не таком, каком бы хотелось Лютику — едва ли тянуло холодным железом мечей и эликсирными травами. В остальном, мужчина пах как и положено чистильщику: гнилой плотью, кровью и стоячей водой. Бард сомневался, что вот сейчас внезапно поймет, как это все должно слышаться теперь. Как бы то ни было, а Геральт еще не явился. Менестрель не особо соображал, каким чудом сможет уговорить ведьмака уйти. Ждать пришлось прилично, Лютик успел задремать на чьем-то крыльце на подходе к деревне. Хозяева были не против — их просто тут не было. Дом был брошен. Стены просели, крыша прохудилась, двор порос высокой травой, а дверь болталась, как тряпица на ветру. Окна высажены. К тому же, людьми не пахло. Лютик, пока мотался по поселению, точно ужаленный шмелем, успел понять, как выглядит общий человеческий аромат. Что-то напоминающее свиную кожу и терпкость естественного пота. Так пахли все люди, а уж какие у кого личные примеси, тут уж не столь важно. Бард дремал, разморенный адреналином всего произошедшего и напряженными нервами. И только шестое интуитивное чувство, спасающее его от не вовремя вернувшихся мужей и бандитов с большой дороги, вынудило его разлепить глаза. Как раз, чтобы заметить знакомую широкую черную спину и седой затылок. Геральт только въезжал в деревню, легонько поглаживая большими пальцами Плотву по холке. Пользуясь преимуществом — ведьмак его не увидел — музыкант, зачем-то пригнувшись, вышел из укрытия и посеменил, скрываясь меж домами и за людьми, наперерез охотнику. Геральт оглядывал деревушку, для себя делая пометку, что старый знакомый не обманул его — детей было по пальцам пересчитать, и каждого из них крепко держали за руку мать или отец. По описанию того же знакомого, нечистью скорее всего являлась Дзидзи, которую найти должно было вроде как легко. Обычно эти твари ходили среди людей, и, на первый — обычно скользящий и мимолетный — взгляд ничем не отличались от остальных прохожих, но, стоило только приглядеться… Рост выше, телосложение приплюснутое, лицо вытянутое, рот овальный, а вместо глаз глубокие провалы. Они шатались по округе, без проблем заходя в дома и забирая детей к себе в логово, которое не должно отличаться от простой крестьянской хижины. И их не замечали, потому что… Геральта сбил с мысли знакомый, несущийся прямо на него, силуэт. Лютик, не теряя времени, дождался, пока ведьмак спешится, и тут же грубо толкнул мимо проходящего мужика в плечо. Тот, ожидаемо, озверел за считанные секунды. Сальное лицо покрылось красными пятнами, левая щека дернулась, и вместе с ругательствами в юного менестреля полетела желтая слюна. — Ох, видимо, мне следует извиниться, милсдарь Свинячья Рожа, не думал, что моя неловкость способна задеть вашу нежную поросячью душу. Эй, а вы сородичей своих едите? Да вы каннибал, милсдарь Я Ем За Пятерых. Лютик, для полного эффекта, обезоруживающе улыбнулся. — Да я ж, тя, щенок… Мужик закатал рукава и угрожающе пошел на барда. Лютик сорвался с места и, чувствуя какой-то детский приступ радости, помчался через всю улицу к Геральту. — Лютик? — Геральт наивно полагал, что бард остановится. Нет, не остановится. Раньше, ох, раньше, барду не хватило бы и десятерых копий себя, чтобы повалить великого ведьмака, Геральта из Ривии, на землю, но сейчас… сейчас это произошло так легко и неожиданно для обоих, что осознали они все будучи у копыт Плотвы, в обнимку. Лютик невинно дышал мужчине в губы, упираясь ладонями тому в грудь. — Эй, Геральт, как твои дела? Как охота? Как благостная тишина? Ведьмак позорно был обескуражен и не знал, что сказать. Он был уверен, черт возьми, что даже если Лютик налетит на него, то не сдвинет с места даже прядь белоснежных волос. В это мгновение подоспел разъяренный и запыхавшийся мужик, но, увидев, что наглый пацан умудрился сбить с ног ведьмака, поспешил ретироваться. Теперь с этим шкетом разберутся как надо. А самому попадать под тяжелую руку мутанта не было никакой охоты. Лютик резво подскочил на ноги и протянул руку седоволосому. Геральт этот жест проигнорировал. — Вот неожиданность, правда? А меня, представляешь, ограбили! Направлялся я, значит, к другу одному, погостить, и тут такое… Лютню мою, чудесную, прекрасную, любимую… эх, — бард натурально махнул рукой, и сделал вид, что смахивает невидимую слезу. Геральт как застыл немой воблой, так и продолжал стоять, гадая, какая нелегкая занесла давнего друга именно сюда. Медвежий Курган считался почти мертвой зоной в Аэдирне — его не пересекает ни одна дорога, это, как бы так выразиться, путь в один конец. Даже если Лютика ограбили, то должно было это произойти где-то на пересечении используемых троп. Сюда же, где сейчас находились они, ни один себя уважающий вор в трезвом уме не загонит. Потому что знать надо, как добраться. На главной развилке встречались еще десятки поселений, и тот же город — Лавер. Не может же друг Лютика жить здесь? Ему статус бродячего артиста такое не позволял. — Геральт, куда путь держишь? — вдруг произнес Лютик, как показалось мужчине, немного боязно. Чего это он? Неужели из-за того, что было в горах? Сколько там… месяца три, четыре, пять, шесть прошло? Полгода? Год, что ли? Геральту было не по себе, что он не смог сдержаться и вылил собственное дерьмо на бедного барда. Вспылил. Да, с ним такое часто стало случаться, когда с ним случился Лютик. Музыкант вообще имел странную власть над потухшими и затаенными давно чувствами ведьмака. Эмоции стали выплескиваться, как молоко через край переполненного кувшина. И если негативные переживания показывать было легко — мутант, Мясник из Блавикена, чего еще от него ждать? — то светлые — страшно. Дашь себе волю, почувствуешь себя в комфорте рядом с кем-то, и останешься один вырывать себе сердце, когда этот человек уйдет. Лютик-человек уйдет намного раньше Геральта. Нельзя ему друзей иметь, как этот улыбчивый рифмоплет не поймет? Вулкан гнева и отчаяния, ноющий в груди, когда горькие слова, порожденные ужасом одиночества, вырывались сами собой, разом как-то потух и заледенел, стоило Лютику так по-взрослому и так серьезно посмотреть на него и сказать: — Бывай, Геральт. Никакой обиды в голосе, никакого ответного раздражения или хотя бы разочарования. Простое: «Бывай, Геральт». Никаких претензий или: «Посмотри на себя, ведьмак. Я, может и человек, который помереть от укуса комара может, но жить не боюсь, в отличие от некоторых». Чудовищ убивать легко. Там все понятно и просто. С жизнью в целом все как-то неопределенно и удручающе. Геральт еле слышно вздохнул и сказал: — На север. В Каэдвен. — О, а мне в Лирию топать, вот же, — Лютик не смог выдавить ничего, кроме нервной усмешки. Ведьмак нахмурился и хотел даже переспросить. Может, правда, все-таки..? — Лютик, я… — Слу-ушай, — наглым образом перебил бард, точно зная, что беловолосый хотел сказать. От него начал исходить едва уловимый цедровый аромат сомнений. — Как насчет выпить и закусить? Я голоден, как во… кот. Без лишних слов согласия Лютик потянул ведьмака в сторону таверны. «Да откуда, блять, в нем столько силы?»

3

Лютика тошнило. От каждого прохожего пьяницы разило водкой и отрыжкой желудочного сока. Тяжелая вуаль пота, конского дерьма, прокисшей картошки и горьких духов торговок опустилась на барда и буквально придавила к столу. Геральт смотрел на друга и не мог понять, почему того так перекорежило и от чего тот вдруг позеленел. А Лютик осознал, что ведьмак это чуял всегда. И он привык. Спросить бы, как. Есть ли какие-то средства? Да вот только… Вот только он голову ему снесет прежде, что менестрель закончит говорить. А может, нет? Если Геральт действительно не задумается ни на секунду, и отправит барда к праотцам, то какие они нахер друзья? Лютик без особого удовольствия отпил пива — вылакал полкружки — и, глядя точно в яркие кругляшки смолы в чужих глазах, усмехнулся. Они не друзья, да, Геральт? — Что с тобой такое? — не выдержал Белый Волк, посылая тучность и угрюмость к Плотве под хвост. — Зачем тебе в Каэдвен? — отвечая вопросом на вопрос, Лютик сам себя сдал. Теперь Геральт знает, что музыкант что-то скрывает. — Развелось слишком много утопцев, — ответил ведьмак, прикончив свою порцию питья. — Что, везде? — Ага. Лютик почесал за ухом, вдруг ощутив острое желание сбежать. К примеси отвратительных человеческих феромонов добавился еще один запах, интригующий и манящий. Запах крови с порезанного пальца юной особы, что не слишком повезло со сбором использованной посуды. На шум разбитых тарелок обратил внимание и Геральт, пропуская жадное дерганье кадыка барда и солнечный блеск, на секунду пробежавший по морской радужке. Когда ведьмак повернулся обратно к спутнику, то чуть не зарычал в голос. Лютик выглядел, как на измене. Дергался от каждого мелкого щелчка или хохота, глядел на всех исподлобья и без конца мусолил пальцами воздух. Лютни ему, что ли, так не хватает? Идея, посетившая голову ведьмака, в другое время показалась бы ему идиотской и не имеющий право на жизнь, но сейчас… Сейчас было так приятно видеть Лютика живым и целым, пусть немного дерганного, пусть без своего франтовского образа и даже сраной лютни, но, блять, живым. Геральт ему должен за тот случай. Он ему вообще за многое должен. — Пошли со мной. Ну вот, не так уж сложно. — А? Хорошо. А теперь что говорить? У Лютика забавно вздернулись брови и приоткрылся рот. Волкодлак и думать забыл о гипнотизирующим сознание животном инстинкте охотника, переключив все внимание на Геральта. Только на него. Плевать на остальных. Их нет. Никого и ничего нет. Только Геральт и его хмурые губы. Любое помутнение рассудка зверем испарилось, точно не было ничего вовсе. Бард почувствовал себя в разы лучше. Отличная мысль концентрироваться на чем-то конкретном. Не очень хорошая мысль делать этот акцент на Геральте. Однажды ему уже стоило это недели запоя и тоскливо-сопливых баллад о разодранной жестокостью ведьмака душе. Хорошо хоть, мир этого не услышал. — Зачем я тебе? Ворчать не на кого? Лютик прикусил язык. Он не хотел этого говорить. Да и думал он так только алкогольную недельку. Было ли ему обидно, когда друг дал ему от ворот поворот ни за что? Да конечно, было! Но Лютик слишком любит радоваться жизни и печалиться за несчастье других по доброте душевной. Еж обиды расслабился и развернулся в пушистое брюшко сочувствия. Ему было искренне жаль, что, не умеющий понимать свои чувства ведьмак внезапно испытал все и сразу. Седой не понимал, как с этим справиться и что с этим, блять, делать. И, если ему надо было избавиться от этого вспышкой ярости, что же, так тому и быть. Но Лютик не был бы собой, если бы не решился пощекотать нервы Геральту, попутно выводя того на ощущение вины. Получилось донельзя прекрасно. Ведьмак согнул вилку пополам, но возражать не стал. — Мне бы пригодилось твое… умение сходиться с людьми. — О, так я, значит, разменная монета? Попользуешься и бросишь? Лютик откровенно наслаждался ситуацией, скрестив руки на груди. Внутренний волк одобрительно фырчал. Геральт держался от того, чтобы стукнуть барда носом о стол. Но он вправе так говорить. Вправе — прости Господи — издеваться над ведьмаком. Охотник на монстров допустил ошибку и теперь вот это вот — его карма, чтоб ее. Почему у кармы Геральта всегда лицо ухмыляющегося Лютика? — Нет. Просто я никому другому не могу поручить подобное. — Потому что у тебя нет друзей? — Потому что только тебе я доверяю. Для разогревшегося на ехидство Лютика эта фраза стала фатальным поворотом назад. Барда перекувырнуло во времени и пространстве, в тот самый момент, когда он увидел гордую одинокую фигуру в капюшоне. Когда он решил подойти. Когда он решил отправиться следом за грозным ведьмаком, для которого кишки монстра на голове не проблема. Когда он решил сделать его героем. Когда он нечаянно влю… Геральт, блять. Оборотень сник, понял, что год разлуки нихера, мать вашу, не изменил, и произнес приглушенно: — Черт с тобой. Пошли.