Наружу изнутри

1

Геральт отказался отправляться в Каэдвен немедленно. Пока все монстры не наказаны, он не имеет права уходить и отпускать все на самотек. Лютика подмывало крикнуть ему прямо в лицо: «Да на тебя самого охоту ведут! Послушай меня хоть раз и пойдем отсюда!», но вместо этого барду оставалось кусать локти, нервно вздыхать, поглядывая по сторонам в поисках подозрительных личностей и покорно следовать за ведьмаком. Самого охотника поведение менестреля напрягало. Слегка. Неприятные ощущения карябали стенки сердца, от которого и так мало проку. Лютик продолжал клокотать о всякой незначительной ерунде, но подчас он резко замолкал и начинал то оглядываться, сверля глазами встречные лица, то вперивал взгляд на что-то, что ведьмак так и не смог ни вычислить, ни определить. Мужчине иногда хотелось встряхнуть спутника и спросить: какого черта происходит — но давление не совсем правильная тактика в налаживании отношений. За время, что ведьмак провел с маленькой Цири — пока не пришло время оставить ее в Каэр Морхене — он начал лучше понимать тонкости человеческих чувств и взаимоотношений. Геральт учится на своих ошибках. И чтобы вновь не было больно и плохо, нужно просто постараться не лажать. Легко, да, ведьмак? Покончить с Дзидзи удалось на следующий день. Благодаря медальону найти тварь не составило труда, а вот терпеть напуганные взгляды, когда он одним движением снес голову не человеку, было мучительно неприятно. Поэтому белоголовый принял решение уходить немедленно. И Лютик его в этом активно поддержал. Даже повеселел. Снова начал мурлыкать свои незамысловатые мелодии. Но видеть барда без привычной лютни было немного… некомфортно, что ли. Будто целая часть музыканта была несправедливо оттяпана. Самое же интересное, что самого Лютика отсутствие — как он ранее выражался: жизненно важного, Геральт — музыкального инструмента, казалось, не отягощало и не заботило совсем. Парень напевал иногда что-то вполголоса, иногда просто звонко мычал или отстукивал пальцами ритм по всему, что попадалось на глаза — пару раз даже по крупу Плотвы — но не слишком уж и переживал. А может все наоборот, просто унывать никогда не было в стиле барда. Как и говорить Геральту о своих истинно серьезных переживаниях. Зато сколькими мелочами можно было прикрыться! Главное не замолкать. Столько вариантов отвода внимания, любой политик и купец позавидует. Ведьмак расщедрился и купил другу легкий хлопковый плащ с капюшоном. Коричневый, с узким тисненным узором по кайме. В новом облике Лютик был меньше всего похож на себя прежнего — ярко шерстный полевой цветок. Теперь он был просто кем-то, кто неведомым образом нашел способ подобраться к ведьмаку и идти за ним по пятам. Контраст резал глаза, но Геральту это даже пришлось немного по вкусу. В разнообразии образов Лютик все равно выглядел великолепно, с этим своим открытым и смешливым взглядом. И добродушной улыбкой, адресованной ведьмаку. Кто вообще в здравом уме так улыбается мутантам — ведьмакам? Пока они размеренным шагом двигались к концу Медвежьего Кургана — дорога до конца границ предстоит длинная, дня четыре, может, пять — Лютик успел заметить мутные черные тени, двигающиеся параллельно им, только в стороне чащи. Бард кидал встревоженные косые взгляды на ведьмака, боясь, что тот скоро поймет, что их преследуют, и попытается с этим разобраться. В силы Белого Волка Лютик верил, как не верил в Богов, но конкретно эти оборотни готовились повстречать охотника. Они знали его. Знали, на что тот способен. И знали, как этого избежать. Поэтому так умело выбирали моменты, когда ведьмак терял бдительность на жалкие мгновения и появлялись в поле зрения менестреля, как бы говоря: «мы следим за вами». Нужно просто вывести Геральта с территории волкодлаков, а дальше все пойдет лучше. Но как же ему одному провернуть такое? Дорога не близкая, поселений в этом крае им попадется максимум еще два, если вовсе не одно, а все остальное время они как на ладони. Кто даст гарантию, что Альфа не отдаст приказ напасть посреди ночи? «Зачем-то же ей понадобилась твоя помощь. Зачем-то же ей захотелось, чтобы ты привел ведьмака прямо к ним в лапы», — размышлял Лютик, с опаской наблюдая, как заходит солнце. До полных сумерек еще где-то час, до полной ночи еще где-то пара часов — до привала на открытом воздухе пара часов — ему до этого времени надо сделать что? Уговорить Геральта не совершать остановок совсем? Это же чистой воды самоубийство. Ведьмака и так нехорошо заинтересовало то, что Лютик за столько часов ходьбы ни разу не заикнулся о передышке. Обычно бард затягивал поход в милю длинною на часа два. А тут даже не вспотел. Опять же, неужели во всем виновата была лютня и Лютик вполне себе выносливый трубадур? Геральт случайно хмыкнул вслух своим мыслям, отвлекая разводящего костер Лютика. — Что такое? — с пробной легкой улыбкой поинтересовался бард, не глядя, продолжая складывать ветки и хворост «шалашиком». Собеседник ничего не ответил, только бросил короткий взгляд на попутчика и отошел от своей кобылы, направляясь в сторону леса. Лютик ощутил волну ледяного жара, прокатившегося по грудной клетке, и сам подскочил на ноги. — Геральт, ты куда? — За ужином, — отозвался ведьмак, не останавливаясь. Бард бросил все свои дела, помчавшись наперерез другу. — А может, лучше не надо? Я совсем не голодный, да и ты, я знаю, можешь без еды несколько дней спокойно жить. Геральт остановился и вскинул левую бровь в недоумении. — Нам еще долго идти до границы, а тебя, свалившегося без сил, я на Плотву все равно не пущу, — пробурчал ведьмак, отодвигая менестреля с дороги и продолжая идти вперед. — Но, Геральт… — Лучше за костром следи. Мутант скрылся за кустами густого орешника. Лютик чуть не завыл от досады. Обернувшись к темной фигуре ведьмачьей лошади и не зажженным веткам, бард махнул рукой и помчался следом за охотником. Волчьи глаза так естественно адаптировались к темноте, что парень этого даже не заметил и не спросил у себя, почему удается так легко различать каждый камешек и гриб под ногами. Найти Геральта не составило труда, тот не успел уйти далеко, к тому же от него исходил стойкий аромат серы. Не слишком поэтичный и героический запах, Лютик бы предположил, что подобным образом пахнут черти и демоны, но никак не смелый ведьмак. Под рукой лопнули переспелые ягоды клюквы. Бард шикнул и тряхнул рукой, вытирая ладонь о жесткую кору дерева, которое использовал в качестве укрытия. На стволе остались четыре рваные борозды, музыкант с ужасом отшатнулся и посмотрел на свою руку. Толстые серые когти показали себя во всей красе. Внезапная резь в груди согнула барда пополам. Дыхание стало шумным и глубоким. Господи, отчего же кровь такая горячая? Кипит. Бурлит. Проносится по венам и сосудам, ускоряя деятельность всего организма. Лютик судорожно выдохнул и закрыл рот ладонью, чтобы не выдать себя возможным криком. «Геральт. Где Геральт». Волк усилием воли посмотрел по сторонам, замечая, что ведьмак давно двинулся дальше. Щиплющий глаза пот закатился ручьями под рубашку. «Нужно найти Геральта. Он может быть в опасности. Нет времени жалеть себя». Бард осторожно опустился на колени, делая размеренные глубокие вдохи и медленные выдохи. Мысли метались вокруг белых волос ведьмака. Иногда перескакивали на редкие моменты, когда охотник не успевал подавить улыбку. Еще ему зачем-то вспомнился медальон с волчьей головой. Все, что угодно, лишь бы не думать о нарастающем зверином рыке в ушах. Прошло, наверное, пару минут, прежде чем Лютик смог подняться с земли, и, отряхнув колени, помчаться дальше за ведьмаком.

2

Приноровиться к такой жизни было трудно. Лютик наблюдал за ведьмаком постоянно, и бросал пост только тогда, когда терял сознание от усталости. Он больше не спал. Истощенный мозг теперь сам выбирал, когда отключаться. Кого благодарить за то, что случалось подобное только ночью — ближе ко второй ее части, когда рассвет занимался через часа три-четыре — бард не знал. И кому возносить молебное «спасибо» за титаническое терпение мутанта — тоже. Геральт ведь видел, что спутник не сводит с него взгляда, что подрывается зайцем, стоит беловолосому по каким-то причинам сменить курс или отойти по делам. Любопытно, догадывался ли охотник, что Лютик не прекращал следить за ним даже на охоте? Ходил призраком, задерживал дыхание и замирал, стоило ведьмаку учуять или услышать посторонний запах или звук. Еще более занимательный вопрос: а замечал ли ведьмак, что перед его носом монстр ходит? Очевидно, нет, иначе у самого Белого Волка возникли бы вопросы к барду. Лютик, кутаясь в подаренный другом плащ, вздрагивал от колкого ветра и думал, почему медальон до сих пор не подал сигнала хозяину. Сломался, что ли? — Он предупреждает об опасности, — коротко пояснил Геральт, когда Лютик все-таки не выдержал и спросил. Наверное, за этим подразумевалось еще и: «… а не выводит на чудовищ, как дорожный указатель». Ощутить болезненное тепло при мысли, что медальон не видит угрозы ведьмаку, хотя рядом семенит волкодлак — самое настоящее счастье. Такие причудливые и витиеватые крупицы радости и близости Лютику приходилось выискивать повсюду. Он почти приноровился. Например, плащ. Каждодневный завтрак, обед и ужин. Цепкие взгляды, после сражения с существами или людьми. Единичные улыбки на пустую болтовню. Молчание — что значило ни фырканья, ни «хм» — в ответ на пение барда. И, самое бережно хранимое: Геральт позвал его с собой. Сам. Без намеков Лютика, хотя тот даже не собирался подобное предлагать. А когда им встретился торговый караван, и Лютик, к своему горю и печали увидел музыкальные инструменты, Геральт снова сделал это. Выторговал ему лютню. Не такую качественную, какая была раньше, но блять. Бард держал всученный в руки инструмент и поднял взгляд на переговаривающегося о чем-то с одним из торговцев ведьмака. Седоголовый сделал вид, что ничего необычного или странного не сделал. Купил себе еще трав, какие-то мешочки, непонятно с чем, запасную рубашку — снова для Лютика — и вяленого мяса с сухарями. Когда за убийство чудищ стали платить так много? Лютик не мог поверить своей щемящей нежности, когда настраивал струны и сделал первый пробный перебор. Звук был на тон ниже, чем у предыдущей, но не менее захватывающий. В голове родилась сотня идей о «тяжелых и вдумчивых» балладах, которые исполнять при помощи такой лютни — одно благословение. Ведьмак же ехал впереди, косо ухмыляясь. Пока бард не видит, можно позволить себе немного вольности. — Геральт, а почему ты делаешь все это? — Лютик смотрел в широкую спину, не переставая изучать новый инструмент пальцами. — Что? — Ну, все, — менестрель задумчиво дернул пару струн, после чего продолжил, — одежда, лютня… Я бы мог сам на все это заработать. — Не спорю, — ответил ведьмак, вглядываясь вдаль. Подозрительно что-то блестит на горизонте. — Но когда бы представилась возможность, ты уже либо извел бы меня, либо себя. Сзади послышался недовольный резковатый «трень». — Эй, когда это я себя изводил… Геральт, уже не слушая, махнул рукой, призывая попутчика замолкнуть. Бард подавился возмущением, но послушался. Поравнявшись с ведьмаком, Лютик посмотрел вперед. Перед ними простиралась река, уходящая далеко во все стороны. В ширину не больше пяти-шести метров. Белый Волк спешился и подвел Плотву под уздцы к воде. Если река не глубокая, можно и так перейти, да портки жалко лишний раз мочить. Бард подошел ближе и тут же сморщился. От воды разило чем-то перцовым и душным. Волкодлак посмотрел по сторонам и заметил странную линию фиолетовых цветов, что росли по берегу с обеих сторон реки неравномерно. Отрывисто. Лютик присел перед одним из цветков, зажимая пальцами нос. Очень похоже на аконит. Вот же ирония. Волчий аконит, да? Лютик еще раз посмотрел на растущие пучки цветов и случайно цепанул собственное отражение в воде. Глаза горели желточным огнем. Эти дьявольские цветы росли здесь не просто так. Бард оглянулся на спутника — ведьмак стоял по щиколотку в воде и обмывал морду кобыле — после чего медленно потянулся к прозрачной синеве течения. Пальцы, едва коснувшись жидкости, покрылись судорогой жара и боли. Лютик одернул руку, шикнув. Кожа слазила и плавилась. Но уже через мгновение все прошло. Менестрель оглядел кисть со всех сторон и удовлетворенно качнул головой, радуясь приобретенной способности к регенерации. — Итак, — громко, чтобы привлечь внимание, сказал Лютик, поднимаясь на ноги и оборачиваясь к ведьмаку, — как мы перейдем реку? — Вброд. Тут не глубоко, — ответил Геральт, стряхнув капли с рук. Лютик живо представил, как, делая шаг в водяную пучину, покрывается ожоговыми пузырями и орет от боли. И как Геральт, с каменным лицом, вытаскивает меч и тихо говорит: «вот, значит, как». Встряхнув головой, бард усмехнулся и провел дрожащей рукой по волосам. — Неа. Ведьмак поджал губы и посмотрел на друга, ожидая логичного пояснения. — Это мои единственные штаны и сапоги. Не хочу задницу отморозить потом. А если я заболею? Тебе же потом со мной возиться. Геральт, немного подумав, решил, что ему нечто подобное нахер не всралось. Не хотелось, чтобы бард слег с лихорадкой. Он у него, вроде как, в единственном экземпляре.

3

Из-за неожиданно «всплывшей» реки им пришлось делать не то крюк, не то искать, где было совсем уж мелководье. Геральт недовольно бухтел про себя, что так они потеряют день пути. Этот Медвежий Курган удивительное место — путь в одну сторону был совершенно иной, сейчас же неизвестно откуда взялась река с волчьим аконитом по краям. Кстати, об этом… — Не отходи от меня далеко, понял? Лютик, активно — и откровенно жадно, боже, волчара внутри угомонись, пожалуйста — обгладывал козлиную ножку. Вчера ведьмаку повезло натолкнуться на группку диких коз, благодаря чему у них было еды на два дня. Бард был рад такой передышке. Следовать тенью за охотником угнетало и надоедало, а получать каждый раз по затылку за потухший костер и вовсе осточертело. Слова ведьмака застали его врасплох, и чуть было не рассмешили. «Ох, Геральт, знал бы ты только…» — Пофему? — с набитым ртом поинтересовался бард, невинно хлопая глазами. Геральту на секунду показалось, что он видел рыжий отблеск в лазурной радужке, но совсем не такой, какой бывает при взгляде на кострище. — Аконит на реке — защита от оборотней. Лютик подавился и звонко закашлял. — От…оборотней?.. — постучав по грудной клетке, задушено сказал менестрель, смаргивая влагу с заслезившихся глаз. — Угу. Чтобы не входили, — Геральт схематично изобразил голой костью на земле ощеренившуюся волчью голову. Лютик смотрел на рисунок как завороженный, не в силах оторваться. — Или не выходили. Бард перевел взгляд на ведьмака, что продолжал добавлять детали своему произведению. Так по-человечески, если честно. В эту ночь Лютик впервые ни разу не сомкнул глаз. А утром, когда Геральт злился на нерасторопность и вялость спутника, лишь виновато улыбался и тер синяки под глазами. Барду бы многое хотелось сказать своему другу, но теперь уже обыкновенный страх за собственную шкуру не давал ему разлепить губы. Но решение все-таки нашлось. Родное и знакомое, которое не даст пропасть бедному барду, с резко отяжелевшей судьбой. — Геральт, — негромко позвал Лютик, слегка покачиваясь на лошадиной спине. Ведьмак шел рядом, не выпуская из рук уздечку. — Мм? — Я песню недавно сочинил, хочешь послушать? Ответное молчание можно было интерпретировать как согласие. В конце концов, он ведь не сказал: «нет», а Геральт умеет говорить «нет». Мелодия началась быстро, но в какой-то момент стала странно размеренной. Бегущей то вверх, то вниз. Эта песня о любви тебя не удивит, Ведь в ней нет ни слова, чтоб сказать, как…ая ты. Я могу кричать, глотку рвать, Но так ничего не смогу тебе передать. Лютик постарался не зацикливаться на заминке, все равно ему удалось вполне удачно ее превратить в «авторскую» задумку. Лютня в руках вибрировала. Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Геральт невольно скосил глаза на менестреля. Потерянный покой, что ты делаешь со мной. Эта песня раздражает, вымораживает, силы забирает. Что-то не могу спать, да что-то надо бы уже тебе сказать Да только вот что-то, ай, слов не подобрать. Новые хриплые нотки в обычно мелодичном и звонком теноре стали настоящим открытием. Ведьмак начал ловить себя на мысли, что ему слишком нравится. Нравится, как звучит низкая версия голоса барда. Короче, сюда подойди, в мои очи загляни. Неужели ты не видишь, я весь горю изнутри. Я могу кричать, глотку рвать, Но так ничего не смогу тебе передать. Лютик пел самозабвенно, утопая в рычащих звуках, совершенно не осознавая, что Геральт впервые слушает его, задержав дыхание. Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Пальцы летали над струнами, а глаза — все исполнение державшиеся закрытыми — вдруг зажмурились еще сильней. И конец утонул в тихом повторе: Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Наружу изнутри, наружу изнутри, песня о любви. Лютик остановился, восстанавливая сбившееся дыхание. Ему было неестественно хорошо, точно он снял с плеч смердящую болотной жижей кочку. Бард повернулся и наткнулся на внимательный взгляд ведьмака. Геральт даже не скрывал того, что его зацепила песня. Мелодия. Слова. Способ исполнения. Бард. — Ну… как тебе? Седоволосый отвернулся, и, слегка закусив нижнюю губу изнутри, сказал: — Как будто в пирог добавили смородину. Лютик широко улыбнулся, все так же глядя на ведьмака. Геральт в еде был избирателен, и его любимыми блюдами можно было обчесться, но одно бард знал точно — смородину Белый Волк любил.

4

Они преодолели более половины пути, когда их настиг туманный дождь. Не критично, но моросило так противно, а путники еще и добирались через лес, что Геральт, ругаясь сквозь стиснутые зубы, сказал Лютику поворачивать вон к тому поваленному дереву в метрах десяти. Корни погибшей ивы были огромны и мясисты, а главное, создавали необходимый полог, под который смогла втиснуться даже Плотва. Ведьмак раздраженно снял мечи и отложил их в сторону. Мужчинам пришлось сразу сесть, чтобы уместиться вместе с лошадью под древесным занавесом. Редкие капли падали на землю и непременно закатывались за шиворот. Хорошо еще, что они успели до того, как дождь разошелся и превратился в ледяной ливень. Одежда не сильно пропиталась влагой и было не так холодно. Лютик завернулся в плащ и, прижавшись спиной к спине ведьмака, с непонятной тоской наблюдал как небесная вода бьет по листьям и кустарникам. Изо рта вырвался обрывок пара. Слова друга про аконитовую реку не выходили из головы. Если волкодлакам не давали выйти, могло ли быть такое, что эта гребанная река окружала весь Медвежий Курган? Бард даже не пытался вспомнить — его ведь притащили сюда силком и без сознания — а узнавать у Геральта не хотелось. Ответ ему либо понравится, либо нет. Играть в угадайку не было настроения. А выть хочется, потому что атмосфера вокруг такая, или потому что он полуволк? Геральт чувствовал тепло чужого тела через слои одежды и как никогда испытывал долгожданное спокойствие. Эту малознакомую эйфорию хотелось растянуть или продлить, но времени, к сожалению, только до окончания непогоды. Молчание менестреля не напрягало, напротив, помогало проникнуться неизведанной для ведьмака стороной поэтической жизни. Мир вокруг них превратился в какой-то неясный и загадочный сон, за которым впервые хотелось лишь наблюдать, а не анализировать на предмет опасности. Возможно, есть что-то красивое в том, как цвет леса с малахитового поменялся на прозрачно бирюзовый. А так же в том, что в тишине между спутниками не было ни натянутости, ни неловкости. Они будто сблизились в этот момент больше, чем за последние дни путешествия вместе. Не нужно искать слова, чтобы донести свои чувства до ближнего. Достаточно не хотеть разрывать молчаливое единение. Лютик понял, чего хотел все это время Геральт. Ведьмаку не было нужды постоянно говорить, он в своем немом образе был красноречивее, чем поющий и тараторящий без продыху бард. Удивительным образом их свела Судьба, Предназначение, или какие-то Высшие Силы. Того, кто олицетворяет собой шум и того, кто способен затаиться в толпе даже с учетом белых волос и крупного телосложения. Еще более удивительным оказалось то, что они поняли друг друга. Каждый по-своему, но, черт, так верно… Лютик осторожно прижался затылком к чужой шее и беззвучно втянул носом аромат серы с привкусом свежего дождя. Не самый приятный запах, но барду был вполне по нраву. Геральт же, прикрыв глаза, слушал как — лишь немного — учащенно и ритмично бьется сердце в каких-то сантиметрах от его собственного. И этот звук ему был вполне по душе.