Наружу изнутри

1

Первое, что бросилось в глаза, были скопища далеких и туманных точек в небе. Звезды. Сияющие, несмотря ни на что. Такие неприступные и правильные. Непоколебимые. Геральт хотел бы быть таким же, только вот заноз в его заднице было слишком много, чтобы оставаться равнодушным. Звезды же такие гордые. Сидят там, наверху, глазеют на мир и смеются, точно смеются. Что им еще делать? Они, верно, все знают и во всем уверены. Это мы бегаем вокруг да около и понятия не имеем, принадлежит ли нам хоть что-нибудь, что существует в материальном и ментальном мирах. Хорошо видеть картину в целом и говорить, где углы зазубрены и где нужно провести очередную линию, чтобы рисунок вышел красивым. У нас такой роскоши нет. Мы полагаемся на интуицию и удачу, вот и все. Ведьмак кашлянул и пошевелил затекшими конечностями. Легко быть где-то не здесь, а там, где все понятно и просто. Но людям — и нелюдям в том числе — приходится страдать и постоянно что-то выбирать. Выбор отнимает самый великий дар — возможность иметь все, не имея ничего. Пока ты не сказал в пользу чего-то одного, оба варианта принадлежат тебе. Удобно и весьма располагает к рефлексии. Например, к такой, где Геральту не нужно решать десятки задач на ходу. Будь он один, все было бы просто, как зубочистка в руке харчевника. Но он не один. Имей он больше душевных сил, чтобы быть настоящим ведьмаком, не пришлось бы заботиться и опекать стольких личностей. Будь он прагматичной сволочью — сейчас сидел бы в корчме и пил десятую кружку эля. Но он тут. Сидит на теплой, но жесткой земле, смотрит в небо и размышляет о жизни, вместо того, чтобы глядеть в голубые глаза барда в паре метров от него, что преисполнен сожалением. Как-то резко Геральту захотелось быть не великим ведьмаком, а кем-то попроще, может, кузнецом. Ответственность давит и душит. Ему не хочется решать чью-то судьбу, не хочется вечно уговаривать кого-то сохранить ему — а также его случайным или нет, спутникам — жизнь. Ему бы спокойствия. В котором не страдали бы близкие. В котором дорогих ему людей не превращали бы в монстров, чтобы насолить ему же. Но он тут. Гремит цепями, смотрит сквозь белесые пряди со злобой и усталостью. Хочет, чтобы Лютик был ни причем и был где-нибудь далеко. Пел бы свои песенки, играл бы свои звучные и рокочущие мелодии, пил бы туссентское вино и соблазнял пленительными речами шлюх. Но он тут. Стоит такой же — в кандалах — и тяжело дышит, удерживая внутреннего зверя от глупостей. Геральт обвел глазами пятнистое небо и вернулся к земле. К оборотням и Лютику. К проблемам и скитаниям. К вопросам жизни и смерти. К одинокому несчастью и возможности счастья, если ее не убьют прямо тут, конечно же. Белый Волк молча прошелся взглядом по своим пленителям, вздохнул и приготовился выслушать очередную тираду о том, какое он чудовище. Надо же, насколько все-таки ироничен мир. Для обоих миров — Геральт из Ривии все равно больший монстр, чем все остальные. Только одно живое существо не видело в нем бесчувственного демона, готового за плату оторвать голову любому. И Геральт был ему за это благодарен. Всегда. И может, поэтому попытка отогнать его не вызывала волнения или угрызений совести. С ведьмаком жизнь будет как на острие меча — миллиметр в сторону и будешь поделен на две равные части. А чем дальше, тем больше шансов быть нормальным, к тому же срок до смерти значительно увеличивается. Да только вот Лютик всегда Лютик. И теперь он волкодлак. Как будто назло Геральту все это делалось. Хочешь как лучше, а Судьба говорит: — Выкуси. Ладно. Кто ведьмак такой, чтобы спорить и кричать в бессилии? Лютика жаль. Не так должна была его Доля сложиться. Доля. Геральта вдруг осенило. Вот что имела в виду прорицательница. С проклятием оборотня судьба барда кардинально переменилась. Но не оборвалась. Знаете ли, у Доли есть одно уникальное, но гадкое свойство. Когда тебе предсказывают, что дорога жизни твоя строится по новому, что там появляются иные повороты и сюжеты, то это, блять, в миллиарды раз лучше, чем если бы тебе сказали, что Доля не имеет никакого значения. Потому что все. Конец. У Лютика не конец. У него путь выстраивается заново, но не обрывается. Геральт искоса посмотрел на своего друга, твердо зная, что все только начинается. — Мне, видать, стоило догадаться, что ты знаешь про проклятие укусом, — деловито сказала Альфа, обращаясь только к барду. Вожак присела перед Лютиком, как-то жадно бегая глазами по его лицу. Запоминала, что ли? — Не с сапожником ж разгуливал по свету. Да впрочем это не важно. Волчица поднялась, и, ласково, с львиной долей нежности, погладила барда по волосам. Лютик скривился и попытался увернуться от прикосновений, но его предупредительно тыкнули в спину чем-то тупым и массивным. Наверное, дубиной. — Эх, холера, такой хороший бы из тебя волчище вышел! Не сильный, но зато живучий, уж точно! — Альфа оскалилась, и обоим пленникам захотелось врезать ей по лицу, чтобы стереть довольствие из настроения. — Ты же мне как родное дитя, Лютик, верь, это решение мне далось ой как нелегко. Лютик почувствовал ледяной комочек волнения, резко выросший и округлившийся в груди. Не нравилось ему, к чему вела волчица, да только вот с самого начала к этому и шло. Жаль, Геральт здесь. Умирать на глазах друга-ведьмака не самое хорошее, что случалось с бардом за всю жизнь. — Могу тебя заверить, охотник, — внезапно вожак обратилась к Геральту, что почти расправился с многочисленными цепями на руках. Почти — конечно же, громко сказано. — Он умрет быстро и безболезненно. Как-никак, а он все равно один из нас. Два крупных волкодлака рывком дернули менестреля вверх. Лютик сдавленно выдохнул и выпрямился. Над головой зашумел зеленый лес. Вдруг молодой оборотень резко прыгнул в сторону, уходя от цепкой хватки «стражи». Лютик за один шаг оказался перед ведьмаком и упал на колени, загораживая друга собой. Бард смотрел в равнодушные глаза-угольки Альфы, облизывая пересохшие губы. Лес зашумел с новой силой. — Я сделаю все, что хочешь. Буду верным, буду людей к тебе приводить, и пою я неплохо, — Лютик усмехнулся, чувствуя парные капли пота, скатывающиеся со лба вниз. — Да что, блять, угодно, только его отпусти. Что тебе даст его смерть? Ведьмаков еще полно, думаешь, они будут в восторге от того, что одного из них убили волки? На вас объявят большую охоту, и тогда точно никакой жизни спокойной вам не видать. Геральт слушал непривычно скулящий низкий тенор, и порывался стукнуть возомнившего себя героем менестреля по затылку. Лютик блефует. Ведьмакам плевать, как много им подобных гибнет от лап и щупалец нечисти. Они скорее посмеются из-за того, что Геральт оказался достаточным идиотом, чтобы позволить себя схватить. А вот последняя попытка поэта защитить охотника на монстров… Белый Волк не исключал такой вероятности. Лютик по натуре был трусоват и легкомысленнен, но когда дело касалось ведьмака и его жизни… Что-то переключалось в инфантильном «шутнике», и тот был готов даже свободу свою отдать — продать — за спасение беловолосого. Этого Геральт боялся в том числе. Но он солжет, если скажет, что огромная волна трепещущей теплоты не заполнила его с макушки до пят. — Да начхать мне, что будет потом, мальчик мой. Это моя вендетта, соловей. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь. Ведьмак с вялой заинтересованностью оглядел Альфу с ног до головы. Кровная месть, значит? Причина поимки охотника и обращение Лютика — все это объяснялось чем-то столь тривиальным, как первобытный суд над существом, что когда-то давно убил кучку волкодлаков. Ясно, как намерение купца озолотиться еще больше, и банально, как смена солнца и луны друг другом. Только Геральт, хоть смейся, не помнил этой волчицы. Ни низкий рычащий голос, ни затхлый лиственный и собачий запах, ни квадратное лицо с темными волосами и угловатой нижней челюстью. Наверное, обычному человеку в подобной ситуации стало бы совестно, да только ведьмаки мутанты, и заботятся они только о себе и тех, кто сумел пробиться к ним под толстую броню и кожу, устроившись у сердца, как ящерица на камне в солнечную погоду. Вожак подошла к Лютику, закусившему от отчаяния губу изнутри, и сама подняла его на ноги. Бережно, как только приноровившегося стоять на двух ногах малыша. — Последнее слово? Бард смотрел на женщину, не находя в ней и толики раскаяния, как бы она не утверждала обратное. Возможно, ей такое не впервой, и это стало своеобразной привычкой. Возможно, раньше ей было так больно, что она, не скрываясь и не таясь, выла в полную силу, проклиная каких-нибудь охотников или Богов. Возможно, теперь скорбь притупилась и стала настолько частью ее естества, что уже не замечалась и воспринималась как обыкновенная колика подле желудка. Лютик на секунду прикрыл глаза. Выдохнул, унимая дрожь в теле. Встал вполоборота к ведьмаку, затаившему дыхание и с немым ругательством выламывающему себе суставы в кистях рук, чтобы выбраться из кандалов. Неловко улыбнулся, стараясь звучать как можно более твердо. Негоже проливать слезы, когда прощаешься навсегда. — Бывай, Геральт. Волки выждали ради приличия — какие понимающие ублюдки — пару секунд, после чего повели Лютика куда-то в зияющую чернотой чащу. Странно, ведь полнолуние, а темень как в самой глубокой и страшной бездне. Ведьмак не моргал, провожая взглядом серую сгорбившуюся спину Лютика, до самого последнего дрогнувшего от касания листка на кусте. Стало так тихо. В глазах начало двоиться. Геральт моргнул, ощущая, как сустав большого пальца наконец поддался и тот стал мягким да податливым, как тесто. Вместе с этим в ведьмачьей голове забегали наперегонки мысли. Бывай, Геральт Бывай. Геральт. Бывай Геральт Тогда и сейчас, то, что значили эти слова на самом деле. То, чем они являлись с самого начала. То, что они несли в себе.

«Для меня ты просто Геральт, без мрачных обиняков со стороны народа, без профессиональных прозвищ, без брезгливых плевков. Просто Геральт — живое существо, которое мало чем отличается от остальных»

Лютика вели на «эшафот», а он даже сейчас, при всем печальном и горестном исходе, снова и снова предпринимает — теперь уже контрольную — попытку вытянуть Геральта из металлического ведьмачьего кокона. Из океана гнева и отчаяния. Из предрассудков со всех сторон. Геральт в какой-то момент поверил в людскую молву о самом себе, и так укоренился в ее правде, что не поверил словам одного навязчивого и искреннего барда, что начал воспевать его «подвиги» и прославлять его как героя. Мол, что значит пара баллад против мнения большинства? Да оказалось, блять, абсолютно все и значит. Те люди никогда не были с Геральтом больше, чем на пару часов, может, дней. Лютик ходил с ним годами, зачем-то доказывая, что он хороший спутник. Доказывал ведьмаку свою полезность, надо же, какая умора. Право слово. Менестрель, справедливо верящий, что уважение нужно заслужить. Что заслужить его нужно обязательно у Геральта, с которым никто не считался ранее. Которого все за одни только глаза презирали. Нашелся же балбес, что этим глазам стихи пишет.

«Мутант или нет, но, Геральт, ты — это ты. А ты человек. Был и будешь. Поэтому все, что ты делаешь — это нормально. Как и то, что ты не виноват ни в чем. Люди не Боги. Ты не Бог. Потому, все хорошо. Я все понимаю. Я, может, злюсь, может, обижен, но Геральт, ради Богов — я все понимаю»

На Геральта обрушились выводы намеков и серьезных каламбуров, произнесенные голосом Лютика за все то время, что они знают друг друга. Все начинали с презрения к его природе. Бард начал с восхищения им. Так вот, сука, просто все. Белый Волк подбитой птицей забился в цепях. От напряжения в челюстях хрустнуло. Альфа чуяла это. Ведьмак боится за чужую жизнь. Геральт рвался, рычал, исходил злобой и натягивал путы до лиловых кровоподтеков на белой коже.

Лишь бы она поверила.

Волчица кивком головы отослала любопытных и алчущих зрелища волков. Стая слушалась беспрекословно.

Молодец, умная девочка.

Альфа присела перед охотником и с наслаждением слизнула капли пота с виска ведьмака. — Как же приятно вкусить твоей беспомощности. Ведьмак проигнорировал издевку и вдруг затих. Секунда передышки — холодный разум даст больше, чем горячая кровь. Подгадывать удобный момент не пришлось: из глубин волчьего лагеря послышался натужный вой сразу пары особей. Альфа инстинктивно дернулась и обернулась на шум. Сигнал тревоги? Этой заминки хватило с лихвой. Когда волчица обратилась снова к пленнику, тот резко подался вперед, впиваясь стальной хваткой в глотку вожака волкодлаков. Ведьмачьи клыки без труда прокусили хрящи и выдрали трахею с громким чавканьем. Альфа сипло захрипела, хватаясь за дырявое горло и по-рыбьи выпучив глаза-угольки. Геральт выплюнул кусок волкодлакского мяса в сторону и кроваво усмехнулся. Собачья кровь рваными полосами стекла от губ по подбородку и до шеи, затерявшись остатками где-то под одеждой. — Отдохни немного. Волчица упала наземь, дергаясь в болевых конвульсиях. В волчьем доме воцарился хаос. Альфа от полученной раны не умрет, но пока сработает регенерация и она оправится, ведьмак успеет выскользнуть из цепей, вернуть суставы на положенные им места и найти свой гребанный меч.

2

Когда Белый Волк — очередная ирония — наконец избавился от кандалов, рваная рана на горле волчицы начала бурлить. Оборотни выли и грозно рявкали. Метались пушистыми тушами по лагерю. Кто-то убегал на все четыре стороны, почуяв кровь своего вожака, кто-то кидался в сторону Геральта, отбивавшегося пока что голыми руками — все оружие осталось в одном из кривых шалашей, которые сейчас тщательно обыскивал ведьмак — а кто-то… дрался друг с другом? Пара серых крупных волков разом скалили пасти на одного бурого, худощавого и поджарого. Неужели.? Лютик? Геральт нетерпеливо цыкнул и уклонился от когтистой черной лапы. Он его узнал. Тот же волк, что помог ему расправиться с вендиго. Господи, ну что за певчая дурилка ему досталась вместо барда? Лес шумел, скулил ветер, с костяным звуком стукались друг о друга ветви, а бойня продолжалась до самого рассвета. Ведьмак понятия не имел, как продержался так долго, отбиваясь сразу от нескольких оборотней раз через раз. На чистом упрямстве, вероятно. Летела шерсть, клыки, уши, лапы и головы. Надрывный рык не смолкал ни на секунду. От него начала болеть голова. А подобное с мутантами случается редко. Волкодлаков становилось ощутимо меньше с рябью утренних сумерек. Падшие волки становились обратно людьми, и ни один из них не был Лютиком, которого Геральт потерял из виду так же быстро, как наткнулся в самом начале непрекращающейся резни. Каждый чертов раз Геральт опасался, что его бард мог обезуметь и примкнуть к Альфе — чьи атаки беловолосый мог только отражать, но не ранить — что его обратила. Между ними была особая связь, нечто вроде родительско-чадской. Лютик был неопытен, расслабься он хоть на минуту… К громко и хрипло дышащему ведьмаку осторожно присеменил прихрамывающий на заднюю лапу бурый волк-доходяга. С большими и чистыми голубыми глазами. Темная шерсть перепачкана кровью и глиной. В некоторых местах шерстяные клоки были выдраны, а в некоторых забавно топорщились. Оборотень пригнул голову к земле и слабо вильнул хвостом. Они остались одни, а Геральт даже не заметил этого. Чудно, ведь казалось, что еще далеко не все… Только казалось ему это два часа назад или три? Боже, как он устал. — Лютик?.. Волк возбужденно забил хвостом и подошел чуть ближе. Но держался по-прежнему настороже, чтобы в случае чего пуститься наутек. Если Геральт так пожелает, конечно. — Черт подери, что же они с тобой… — Геральт накрыл тяжелой горячей и грязной ладонью нос волкодлака. Совсем без отвращения, разочарования или опаски. Усилием воли Белый Волк держал себя в сознании, чувствуя, что вот-вот уже отключится. Адреналин и мутантская выдержка пошли на спад, уступая место ломке в мышцах. Ведьмак со свистом выдохнул и, роняя окровавленный меч на землю, упал сам. Лютик заскулил и боднул мужское плечо лбом. — Дай мне… минуту. Жаром пульсировала каждая жилка и вена. Геральту чудилось, что, сделай он новый вдох — расплавятся кости. Организм мутанта активно боролся с ранами и проникающей под кожу инфекцией. Так хотелось провалиться в прохладное и ласковое беспамятство… — Никакой минутки, Геральт из Ривии! — Альфу, единственную выжившую из всей стаи, перекосило от боли полученных ран и усталости. — Ты не уйдешь отсюда живым! Геральт осознал, что ничего не может сделать. Тело считало последующие попытки встать просто надругательством. Ведьмак и так последние часы дрался за свою шкуру давно за пределами собственных возможностей, подогреваемый мыслью, что должен вытащить бардовскую задницу из этого дерьма и где-нибудь в спокойном и далеком от монстров месте отвесить менестрелю смачный подзатыльник. А потом поцеловать. Потому что Геральту ахуеть как пристыло вариться в навязанном несчастье. Последнее, что расслышал сквозь вату ведьмак, перед тем как забыться в крепкой и успокаивающей темноте, были два волчьих рыка, что слились в отвратительный унисон.

3

Лютик дотащил Геральта до поселения, в котором от силы насчитывалось домишек десять. В основном там витал старческий дух, перемежеванный ягодами и сеном. Можно ли сказать, что удача снова поцеловала их во лбы? Вполне вероятно. Волкодлак оставил ведьмака у первой попавшейся двери и звонко завыл. А потом, не дожидаясь, пока им откроют, смылся обратно к лесу, устраиваясь у самой его кромки. Трансформироваться обратно он не мог — полная деформация тела в совокупности с истощенностью и травмами просто убьет его. А он хочет дождаться Геральта, чтобы тот сам решил, как поступать им дальше. Бард отдаст все на волю ведьмака. Потому что так было всегда. Доверить свою жизнь не страшно, если доверяешь тому, кому вверяешь свою судьбу. И он принялся ждать. Сон пришел тревожный, какой-то кричащий. Постоянно морозило — даже шкура потрепанная не спасала — и скручивало от боли и голода. Но он ждал. Лежал на брюхе, уложив голову на лапы, и то наблюдал, как облака облепляют друг друга, окрашиваясь из кремово-лилового в серебряный, то падал в дрему, восстанавливая какую-никакую, но энергию. Думать о чем-либо не хотелось. Да и зачем? Все давно сказано и обдумано. Остается ждать. Облизывать уже ставшие привычными клыки, и гадать, не помрет ли он в процессе того, как лапы вытягиваются в ноги, а мокрый шнобель буквально сплющивается в человеческий нос. Проснулся в следующий раз он от того, что почувствовал явственный тяжелый взгляд. Лютик открыл глаза, тут же вскидывая голову. Геральт. Живой, отдохнувший, слегка осунувшийся, покрытый щетиной больше, чем обычно, потрепанный и воняющий псиной, но все равно более здоровый, чем голодающий и меланхоличный бард. Чертовы мутанты. Геральт долго стоял, изучая волка взглядом, пока вдруг не расслабился весь, и сел возле оборотня на прогретую солнцем землю. Лютик хотел бы спросить, как он, что с ним, собирается ли он его убивать, но ведьмак и без лишней болтовни — как это бывает всегда — ответил на все вопросы менестреля, обняв того за шею и уткнувшись куда-то в макушку между ушей. Сердце зашлось в победном танце, и бард не упустил возможности воспользоваться редкой вседозволенностью. Перебрался грудью на колени охотника, самовольно устроив тяжелую морду рядом с животом Белого Волка. — Давай назад. Я знаю, что ты можешь. Лютик с радостью бы, да только до сих пор опасается, что загнется не в том направлении и конец великому поэту. Да разве Геральта можно ослушаться? Особенно сейчас, когда грубый рык ведьмака превратился в приятную басовитую мелодию. О, Лютик точно называл бы этот тон мелодией, потому что слышал его не часто, а когда случалось — не мог наслушаться. Волк шумно выдохнул, решив довериться Высшим Силам, и начал стремительно уменьшаться в размерах. Что-то изменилось. Раньше обращения всегда несли боль, ломали барда, выворачивали, перестраивали кости с хрустом и щелчками, а сейчас все потекло так мерно и плавно, что хоть по сотню раз на час перекидывайся из одной шкуры в другую. К сожалению, ни у кого не спросишь, почему так произошло. Альфа, с которой Лютику пришлось грызться почти что насмерть за бессознательное тело ведьмака, в какой-то момент остановилась и перекинулась вот точно так же, легко и грациозно. Волчица сказала, что не может убить свое творение. Не может. Это выше ее сил. Всегда было и будет. А на немой вопрос Лютика: «Что дальше?», лишь обреченно покачала головой, с мутными от слез глазами обратив внимание на Геральта. Она сказала, что больше не хочет создавать стаю с нуля, что осточертело ей проигрывать охотнику, который всегда будет сильнее. И просто развернулась, чтобы уйти. Лютик отнесся к такой перемене с недоверием, но Альфа обернулась только один раз, чтобы сказать: — Меня Люсей звать, если что. И ушла. Лютик испытал тогда какую-то обрывочную и тупую тоску. Но задерживаться на этой эмоции не стал, ведьмак еле живой рядышком сопел. Так Лютик остался с тонкостями оборотничества один на один. И с ним лишь ведьмак, который знает только, как волкодлакам головы сносить. Бард, полуголый — рубашка порвалась в волчьей заварушке — вывернулся в объятиях Геральта и, упираясь руками тому в бедра, приподнялся и оказался лицом к лицу с ведьмаком. — Прости меня. — За что? — За то, что не сказал все сразу. Надо было, да я испугался, что ты без разбора покромсаешь меня на десяток маленьких Лютиков. — Разве я похож на того, кто способен на такое? — Вообще-то, да. Геральт хмыкнул и прижал болтуна к себе, обещая, что не станет распаляться на такие нежности ежедневно. Бард в его руках маленький и худой, бледный, в прямом смысле истощенный. Но вот они еще немного так побудут, и ведьмак вернется к рутине. Найдет им еды, найдет Плотву — бедная кобыла, вечно где-то остается в одиночестве — и они двинутся дальше. Дорог много, и они уж точно успеют истоптать их все. Предназначение ли, Судьба, а может какие-то Высшие Силы, но их Доли навечно связаны и скреплены друг с другом. Геральт спрятал призрачную улыбку в каштановых волосах, пропитавшихся собачьим духом. — Ты больше не человек, — зачем-то утвердил ведьмак, заставив Лютика в его руках вздрогнуть и плотнее прижаться к охотнику. — И по большей части это из-за меня. Бард не отвечал. Лишь нахмурился. Чертов мутант к чему-то вел, но менестрелю не была знакома эта интонация. Она не была угрожающей или нравоучительной. В ней не было гневного подтекста. Что-то иное просочилось из лопнувшего ведьмачьего кокона, и Лютику ничего не оставалось, кроме как дожидаться какого-то логичного завершения. — Поэтому хочу спросить, Юлиан. Оборотень тяжело сглотнул, чувствуя, как заледенели пальцы рук и ног. — Мне звериные кости тебе отдавать, или как обычно выкидывать? Лютик сначала решил, что ему послышалось. Потом, что он свихнулся своим измененным мозгом. Еще потом — что он помер. Бард поднял голову и немного подтянулся в тугих объятиях. Глядя глаза в глаза, Лютик игриво прищурился, наконец, понимая, что это за интонация была. — Задери меня накер, ты сейчас попытался пошутить? Геральт, не делай так, меня ведь и удар может хватить. Косая ухмылка вышла слишком мягкой. А у Лютика теперь и губы псиной воняют.