Двенадцать

Чёрт. Это было чертовски странно. Более чем странно это было разве что невозможно. И глупо. Отчаянно глупо. Потому что вот буквально двадцать минут назад мы, изнывая от жары, стояли у очередного каменистого водоёма, пытаясь оценить его потенциальную пригодность для плавания, прорангировав его от нижней бесполезно-безопасной оценки "лужа с булыжниками," — до верхне-опасного предела, который гласит: "Кому-то из нас придётся поработать хирургом чтобы собрать то, что останется от идиота рискнувшего искупнуться". И, вот они мы. Два идиота в мокрых футболках пытающиеся не замёрзнуть насмерть в машине, которую, посреди лета, затянуло в снежный буран. Чёрт. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Не знаю, что это за дерьмо, но магия не работает. Я не могу высушить нашу одежду, убрать отказывающийся таять снег из машины, не могу согреть ни себя с Пэтером, ни воздух в машине, и, что хуже всего, я не могу убраться отсюда. Я тут... Замёрзну. Окоченею. Заморожусь. ...умру. Мне холодно, чертовски холодно и страшно. Я смеюсь. Выталкиваю небольшие порции воздуха из лёгких, как будто задыхаюсь, но со звуком, и паром вырывающимся изо рта. Меня трясёт, и мне страшно, а этот идиот обнимает меня, вжимает в себя и этому ублюдку хоть бы что — он горячий как печка, а я на грани от того, чтобы залезть руками в свои внутренности. Хоть они-то должны быть тёплыми. Я не хочу умирать, я не хочу умирать так. Бесполезно. Дядюшка не выживет в этом один. Мне кажется, будто я вижу, как темнеют пальцы, как лопается кожа, и сукровица с гноем текут из волдырей до тех пор, пока не оледенеют. Чёрт. Надо что-то делать. Пэтер смотрит на меня, как на более сведущую в магической фигне, а ничего, ничего не знаю. — Мы могли бы переждать это в твоём сундуке? И, честно, я его обожаю. Но даже ради Пэтера я... — Я не могу выйти наружу, Пэт. Он протяжно взыхает, отчего грудная клетка ощутимо опускается и говорит: — Значит, пойду я.

***

И, вот они мы, два идиота: Пэтер укутанный во всё, что было внутри машины прекратив попытки вытащить из багажника, ставший многократно тяжелее, сундук теперь как может ломает свои челюсти, пытаясь воспроизвести пароль, в то время, как я одновременно реву и истерично закашливаюсь, пытаясь объяснить ему как надо произносить слова стиха. — Не "хонч", дядя, "хжоунщч"! Мягче, мягче надо говорить! — и я опять давлюсь кашлем, к которому примешаны капли крови. Мне уже не страшно. Покидающая моё тело кровь уже стала чем-то привычным для меня. Константой существования. Пэтеру так не кажется. Он медленно возвращается в машину, и достаёт из бардачка довольно таки внушительный бутыль чего-то горячительного. Вскрывает. И вливает содержимое мне в глотку.

***

Я смеялась. Горячая кровь стекала по изрезанным пальцам. Чёртова бутылка, взятая из заднего сидения настолько проморозилась, что треснула прямо в моей ладони. Теперь немыслимое количество горячительного содержится не только в нас, но и на нас. Пэтер пресёк мои попытки слизать текущую кровь. — Сейчас ты ещё и язык изрежешь, ребёнок, а сам... В окно машины постучали. Клювом. Нечто напоминающее плод безумной любви многорукого чудища, гиппогрифа и морозильника смотрело на нас с, очевидно, гастрономическим интересом. — Мэйв. — Да, Пэтер? — Если мы не откроем это будет невежливо. — Нас волнует вежливость? — Нас вообще хоть что-то волнует? Тварь заскрежетала когтями по дверце и открыла её, прервав наш разговор и медленно начала просовывать голову в окно. — Дядюшка, а это нормально? — Знаешь, Мэйв, — сказал Пэтер не сводя глаз с огромного клюва чудища, — уверен, что это абсолютно невежливо. — Хорошо, — сказала я, — хорошо. И вогнала осколок стекла в глаз этой твари до самого горлышка. В конце-концов все греются как могут.