Боевой ограничитель

      Открыв глаза, она увидела заклёпки. Заклёпки, удерживающие потрёпанную пластиковую обшивку потолка. Какие-то из них совсем проржавели, другие казались совсем новенькими из-за бессовестного жизнерадостного блеска. Сколько же их было, этих заклёпок...       Ривет-Сити.       Эмили с трудом повернула голову. Болезненно прищурилась от яркого света: в глаза словно песка насыпали. Лампа — источник её страданий — стояла на откидном столе рядом со старым, надсадно гудящим процессором. Экран процессора загораживала широкая спина, обтянутая грязно-серой тканью медицинского халата.       Эмили разлепила губы, чтобы спросить — ну, хоть что-нибудь, — но вместо слов из пересохшего горла вырвался стон. Такой жалобный и слабый, что ей стало стыдно.       Врач обернулся. Неторопливо поднялся из-за стола, побрёл к койке.       В прошлый раз он показался ей совсем стариком. Теперь же она поняла, что не меньше десятка лет доктору Престону добавляла печать усталой отрешённости на смуглом, изрезанном морщинами лице. Но он был рад видеть Эмили живой, хотя и не улыбался до ушей. Это точно.       — Очнулась? — он смерил её сочувственным взглядом. — Узнаёшь меня? Ненадолго мы тогда распрощались, да?       «Тогда»? Эмили помнила свой недавний визит в Ривет-Сити. Крики чаек, залитая кровью палуба, металлические инструменты на подносе из нержавейки… Помнила базу рейнджеров, трупы у дороги, беззубую ухмылку Девятки. Но всё, что было потом, казалось спутанным и смутным, словно обрывки плохого сна. Единственным чётким, почти осязаемым воспоминанием, был огонь, разъедающий лёгкие, — но о нём как раз хотелось бы позабыть.       Эмили попыталась приподняться — и не смогла. Тупая ноющая боль, словно разбуженный хищник, вгрызлась в рёбра так, что в глазах потемнело.       — Тихо, тихо, — врач склонился над ней. — Куда помчалась?       Осторожно, стараясь не задеть инфузионную трубку, Эмили ощупала тугую повязку, опоясывавшую грудину.       — Торакотомия, да? — пробормотала она. — По Мильтону или по Лефору?       Довольно бессмысленный вопрос. Это в сказках угаданное имя может усмирить нечисть. С болью такие штуки не проходят.       — Откуда ты это… — Престон нервно усмехнулся. — Всё забываю, что отец у тебя — медик. Доступ Мильтона, да. Красивый, как на картинке.       Доступ к переднему средостению путем продольной тотальной стернотомии. Проще говоря — вертикальное рассечение от вырезки грудины до processus xiphoideus, мечевидного отростка. Ещё проще говоря — здоровенный разрез от горла до живота, скреплённый проволочными швами. Неудивительно, что ей не сразу понятно стало, на каком она свете.       — Что, очень всё плохо?       — Пневмония, экссудативный перикардит, тампонада сердца… — доктор Престон задумчиво посмотрел на неё. — Да, думаю, это можно описать как «очень плохо».       — Говорить больно.       — Трахеостома, — рука Эмили невольно потянулась к горлу. — Не бойся, уже извлекли.       — Я и не боюсь. Шрамом больше… — она поморщилась от звука собственного голоса. — Вот чёрт!       — Хрипота пройдёт, — заверил её доктор. — Шрамы, конечно, останутся. И что? Тебе, знаешь ли, крупно повезло. И нечего тут ухмыляться. Чудо, что мы тебя вытащили — с нашим-то оборудованием. Я вообще не думал, что ты переживёшь операцию. Но, наверное, у тебя на этом свете какое-то очень важное дело.       Важное, да.       — Где Харон? — спросила она.       — Гуль? Понятия не имею. Ушёл куда-то.       Ушёл, значит. Что ж, этого можно было ожидать.       Эмили закрыла глаза.       — Ты отдохни, — Престон дотронулся до её лба тыльной стороной ладони. — Поспи немного. Пока можешь.       Эмили, дёрнувшись от прикосновения, стиснула зубы, чтобы не завыть от новой вспышки боли — и от того, что было хуже боли. * * *       В следующий раз она очнулась утром. Наверное, утром. Свет, пробивавшийся сквозь мутное запотевшее стекло, оставался таким же тусклым, как и до того, — и всё же было в нём что-то рассветное.       Эмили облизнула пересохшие губы. Пить хотелось невыносимо. Очень, очень осторожно, чтобы не разбудить боль в сломанных рёбрах, она приподнялась на локте. Огляделась. Ободранные, будто жёваные, обои на стенах, испещрённый заклёпками потолок. Ривет-Сити. Не приснилось, значит.       — Доброе утро, милая! — незнакомый женский голос раздался так близко, что Эмили вздрогнула. — И нечего закрывать глаза. Я ведь вижу, что ты не спишь.       При виде женщины в медицинском халате Эмили на секунду прошиб холодный пот — но нет, на маму гостья совсем не была похожа. Да и ни на кого из её знакомых, если честно.       Её халат был действительно белым. Обычно докторам на Пустоши недолго удавалось поддерживать исходный цвет униформы: слишком много чужой крови и грязи, слишком мало «Абраксо», — но эта женщина каким-то чудом справилась. Замысловатая причёска незнакомки, уж конечно, была не менее идеальной — волосок к волоску. Да что там, даже морщинки на её лице казались аккуратными и симметричными. Тёмные, чуть раскосые глаза смотрели на Эмили испытующе и недоброжелательно.       — Мэдисон Ли, — представилась гостья, усаживаясь на табурет у изножья койки. — А ты — дочка Кэтрин и Джеймса.       — Вы знали моих родителей?       — Знала, конечно же. И с тобой я планировала возобновить знакомство… несколько раньше. Долго же ты добиралась сюда, Эмили Данфорд.       — Так уж вышло, — растерянно улыбнулась она. — Я, если честно, не знала, что могу вас здесь встретить.       — Не знала о моём существовании, — поправила её Ли. — Надо сказать, для ребёнка двух учёных ты до безобразия нелюбознательна. Что ж, будем восполнять пробелы. Джеймс был здесь. Не так давно.       Сердце Эмили забилось так, что стало тяжело дышать. Она инстинктивно схватилась за грудь — и охнула от боли.       — Осторожнее, — поморщилась гостья. — Доктор Престон творит чудеса, конечно, но в твоём случае лимит чудес исчерпан.       — Как он? — через силу спросила Эмили.       — Сейчас — не знаю. Но в декабре твой отец был жив, здоров и полон планов на будущее. Прямо как в старые добрые времена. Собственно, об этих планах я и хотела с тобой поговорить, если это вообще имеет смысл.       Эмили кивнула.       — Джеймс решил возродить проект «Чистота», — женщина нервно сплела пальцы. — На мой взгляд, это не лучшая идея. Нет, по сути своей начинание благое, но тех ресурсов, которые необходимы для его реализации, у нас по-прежнему нет. За двадцать лет мы многого лишились. Старых наработок. Поддержки Братства Стали. Более того, мы потеряли Кэтрин. И всё это…       «Из-за тебя, жалкая ты тварь из Убежища».       — … делает мечту Джеймса химерой, — губы доктора Ли дрогнули. — Так я ему и сказала. И он ушёл.       — Куда?       — В Мемориал Джефферсона.       — Так это же недалеко отсюда, — пробормотала Эмили.       — Мэдисон, ты уже здесь? — с тревогой спросил доктор Престон, заходя в палату. — Х-м… Эмили, знакомься: это доктор Ли, глава нашей лаборатории…       — Уже познакомились, — оборвала его женщина. — Слушать о моей научной деятельности умнице Сто Первой, полагаю, неинтересно. Она ведь занимается по-настоящему важными делами. Картографирование пустырей, ну надо же. Отец подождёт.       — Он ушёл втайне от меня. И сделал всё, чтобы я его не нашла.       Господи, и это она сказала? Но больше было некому.       — Ты и не старалась! Этот парень с радио — сколько раз он просил тебя зайти к нему, чтобы поговорить о Джеймсе! А ты?       — Зачем усложнять? — буркнула Эмили, сжимаясь под презрительным взглядом доктора Ли. — Сказал бы сразу, чтобы я шла в Мемориал.       Что заставляло её огрызаться, глядя в глаза единственному человеку, которому не всё равно? Харон ушёл. Теперь надо быть милой. Быть хорошей девочкой.       — Хорошо, отец тебя не слышит, — Мэдисон огорчённо покачала головой. — Он-то, наивный, всё переживал, как ты там справляешься в Убежище совсем одна.       — Мог бы найти меня и спросить лично, как я справляюсь, — Эмили вздёрнула подбородок. — Я-то не пряталась, в отличие от него.       — Не утруждайся. Я уже всё поняла, — сквозь зубы процедила Ли. — Бедный Джеймс.       — Доктор Ли, довольно! — вступился за неё врач. А зря. Эмили опустила глаза. Эта женщина, что отчитывала её, как школьницу, была трижды права.       — Уже ухожу, — Мэдисон поднялась с табуретки. — В последний раз я беседовала с Джеймсом в канун Рождества. Он звал меня с собой. Насовсем уйти я не могла, но обещала ему изредка заходить в Мемориал. Когда я наконец собралась его навестить — восьмого января, — оказалось, что Мемориал оккупирован супермутантами. Я не знаю, был ли твой отец внутри на момент нападения, выжил ли он или спасся бегством. Охрану Ривет-Сити я не имею права отрывать от дел: это всё-таки личное… Я надеялась, что ты мне поможешь узнать, что же случилось с Джеймсом. И до сих пор надеюсь.       Нет, серьёзно?       — Мисс Ли, я действительно так похожа на единственного человека, который способен разогнать орду супермутантов? — нервно усмехнулась Эмили. — Вы уж простите, но сейчас мне доступна единственная тактика: психологическое насилие. Вся надежда на то, что они помрут со смеху, когда припрусь я в их лагерь, волоча за собой капельницу и путаясь в катетерах.       — Смешно, — ледяным голосом сказала Ли. — Очень смешно. Гульский юморок, надо полагать? Знаешь, я ведь ожидала большего. Хотя бы элементарной благодарности.       — Я благодарна, — Эмили сглотнула. — Доктору Престону.       — Доктор у нас прекрасный, это так, — согласилась Мэдисон, поправляя и без того безупречную причёску. — Но кто, по-твоему, оплатил твоё лечение?       — Мэдисон!       — Да, Престон? Тех грошей, которые притащил гуль, не хватило бы и на оплату операции. Ты, деточка, наверное, не знаешь, но антибиотики, которыми тебя поставили на ноги — очень мощные антибиотики — стоят немало. А ещё кетгут, послеоперационный уход, местные антисептики, обезболивающие, внутривенное питание, — она загибала пальцы. — Ничего не забыла? Ах да, ещё палата интенсивной терапии — одна на весь город. Нет, тебе определённо повезло родиться дочкой Джеймса. Ты, надеюсь, не думаешь, что такой же уход получает любой бродяжка с Пустоши?       Эмили помотала головой.       — В каком-то смысле ты проект моей лаборатории, — Ли смерила её задумчивым взглядом. — Пока — до неприличия убыточный, но кто знает… Может, со временем тебе хватит совести окупить наши усилия?       — Мэдисон, — сердито перебил её доктор. — Девочка только что пришла в себя. О чём речь?       — Но рано или поздно она ведь встанет на ноги, так? Пистолет у неё есть, отцу она кое-чем обязана. Так что, если будет минутка свободная — ты уж не обессудь, деточка, сходи прогуляться до Мемориала.       Ли развернулась на каблуках и вышла из палаты.       Эмили стиснула кулак — и охнула: отросшие ногти впились прямо в свежий шрам. Да уж, достойное сопротивление. Ровно то, на которое она способна: сделать больно себе самой, пока не сделали другие.       — Не принимай близко к сердцу, — доктор Престон вздохнул. — Мэдисон просто хочет всё контролировать. И небезосновательно, в общем-то, без неё тут многое давно бы развалилось. А ещё она старый друг Джеймса и действительно беспокоится за твоего отца. А бросить лабораторию и уйти за ним не может: слишком нужна она Ривет-Сити.       — Печально, — сказала Эмили сквозь зубы.       — Ты, главное, не переживай. Джеймс ведь далеко не дурак. Сто к одному, что он успел убежать, когда туда мутанты заявились. Сидит сейчас где-нибудь в лаборатории Братства, всем нам на зависть… Вот придёт твой наёмник — и отправишь его проверить Мемориал.       — Это если он вернётся.       — Конечно, вернётся! — Престон выглядел удивлённым. — Здесь, в Ривет-Сити, гуль не вполне… уместен. Ну ты понимаешь. Если бы он тут остановился, нашлись бы недовольные. А так всем хорошо. Он заходит время от времени. Вчера вот, например.       — Когда?       — Примерно за час до того, как ты очнулась.       — Вот же ж чёрт, — разочарованно протянула Эмили.       — Он принёс денег и захотел тебя увидеть. А я… разрешил. Что, не надо было? — встревожился доктор. — Просто этот гуль из тех товарищей, которым не так-то просто отказывать. Да и ты всё равно спала, я решил, что вреда не будет, если он постоит одну минутку, посмотрит на тебя и уйдёт…       — Харон может приходить ко мне в любое время, — прервала Эмили поток оправданий. — Когда ему только заблагорассудится.       — Ясно, — кивнул Престон. — Ну что ж, справедливо. Он тебе жизнь спас. Хотя, конечно, приди ты сюда на пару дней пораньше — обошлось бы без перикардита. Даже если бы экссудат и начал скапливаться, можно было бы обойтись дренированием, это не так страшно, хотя приятного тоже мало…       — Да неважно. Как он? — жадно спросила Эмили. — Когда вернётся, не сказал?       — Он не из общительных. Но, как я понял, он договорился с какими-то караванщиками — поможет им добраться до Кентербери и обратно. Путь неблизкий, погода — дрянь… Пару недель это займёт.       Две недели! Эмили чуть не взвыла от досады.       Хотя, может, оно и к лучшему. Ну что бы она ему сказала? «Спасибо, Харон, что снова спас мою жалкую задницу»? А он бы что ответил? «Проклятый контракт!»       — И, что бы Мэдисон тебе ни наговорила — без глупостей, ладно? — доктор пристально посмотрел на Эмили.       — Не надо меня утешать.       — Надо. Ты, главное, выздоравливай. Набирайся сил.       — Есть, сэр, — сказала она. * * *       Постепенно доктор начал снижать дозу анальгетиков. Вместе с сознанием возвращалась и боль — тысячеликая, но неизменно мучительная. Правда, сны всё равно были хуже. Извилистые коридоры Мемориала Джефферсона, бесконечные лестницы, скользкие от давно остывшей крови, что сочилась с потолка подобно воде. И грустный ласковый голос мамы, который нашёптывал Эмили недобрые вести об отце и о ней самой.       С постели Эмили встала на третий день (на самом деле, как она с ужасом узнала от Престона, с момента операции прошёл почти месяц). На четвёртый день она, цепляясь за стены и каждую пару минут останавливаясь перевести дух, кое-как доползла до общей комнаты. Выяснилось, что там можно снять койку всего-то за двадцать крышек в неделю — какая экономия ценнейших ресурсов лаборатории доктора Ли! Престон протестовал, конечно, но скорее для приличия — больных на авианосце всегда хватало, и наутро, придя в клинику на перевязку, Эмили обнаружила, что место в палате интенсивной терапии уже занято каким-то бедолагой. Что ж, к вечеру койка вновь была пуста.       А на следующий день принесли ту девчонку.       В назначенное время Эмили пришла — вернее, приковыляла, — на осмотр. Едва доктор успел разложить на столе необходимые для перевязки инструменты, в коридоре послышались тревожные звуки шагов и взволнованные голоса.       — Посиди пока в палате, — велел Эмили хмурый как туча Престон, надевая хирургический фартук. — Там что-то серьёзное.       …Их было двое. Глупые дети из Ривет-Сити, вздумавшие перехитрить Пустошь. Старый, избитый сюжет: он нашёл в старых журналах упоминание о хранилище с ценными данными, а она не смогла позволить ему пойти на поиски Грааля в одиночку. Ей только-только сравнялось шестнадцать, он был на год старше.       У них была цель — аккуратный домик в Мегатонне. Подальше от прежней жизни, поближе к природе. И оружие у них было: пара пистолетов, выкидные ножи и даже лазерная винтовка, правда, одна на двоих. Вот только всё это не имело никакого значения для Пустоши, столкнувшей их с отрядом рейдеров.       Ему удалось сбежать на третий день. Вежливый домашний мальчик, у которого подкашивались коленки при виде крови, перерезал горло тюремщику осколком стекла собственных очков. Ей повезло меньше. Вообще-то, ей повезло меньше с самого начала. Родиться симпатичной девчонкой на Пустоши — незавидная участь.       Он дополз до аванпоста Братства за пять часов. Довольно быстро для человека с перебитыми ногами. И рыцари согласились помочь — только было уже поздно. Нет, она была ещё жива, когда её нашли. Но в иных случаях выносливость — не дар, а проклятие…       Всё это Эмили узнала позже от словоохотливых обитателей ночлежки. А тогда она послушно побрела в пустую палату, отчаянно надеясь, что доктор Престон ошибся.       Парня после беглого осмотра унесли в операционную. А девчонке вкатили лошадиную дозу морфия — и, оценив шансы, этим и ограничились. В стремлении бросить все силы на спасение того, кого можно спасти, не было ни жестокости, ни несправедливости… наверное.       Хмурый медбрат внёс девчонку, кое-как завёрнутую в рваное одеяло, в палату — ту самую, где Эмили покорно ожидала своей участи. Положил на незаправленную койку и торопливо вышел, почти выбежал из тёмной комнаты. Эмили последовала было за ним — но, на беду, поймала взгляд той, кого оставили умирать. И после этого уйти уже не смогла.       Она смотрела на эту девушку — а видела саму себя. Спутанные русые волосы, длинные, почти до пояса. Разорванный чьей-то торопливой рукой ворот комбинезона. Сухие растрескавшиеся губы, кровь, запекшаяся в уголках рта. Слипшиеся от слёз ресницы. И совершенно жуткий, невыносимый взгляд широко распахнутых светлых глаз.       Из операционной доносились резкие, отрывистые команды доктора Престона, взволнованные голоса помощников, лязг инструментов о поднос. А в этой комнате было тихо, как в гробу.       Эмили осторожно подошла к девушке. Чуть помедлив, взяла её за руку — холодную, грязную, с кровью под сломанными ногтями. Обмякшие, безвольные пальцы чуть шевельнулись в ответ на прикосновение.       — Держись, — попросила она. Девчонка не ответила. Но Эмили слишком хорошо знала, какой вопрос она могла бы задать. — Зачем? Не знаю. Жизнь — ужасная дрянь. И справедливости нет никакой, а тем более для таких, как мы. Для слабых. И мир всегда будет сильнее, и нам его не одолеть. Но ничью мы можем выгрызть. Показать тем тварям, что они не победили. Что жизнь есть и после них.       Приступ кашля заставил её сложиться пополам. Доктор Престон утверждал, что кашель — это нормально, что дыхательная система должна очиститься от остатков слизи. Но Эмили не орала от боли только потому, что невозможно кричать и кашлять одновременно.       — Ужас, — прохрипела она, сморгнув выступившие слёзы. И сквозь дрожащую дымку увидела, как на грязно-розовом одеяле, в которое была завёрнута девушка, расцветает красное пятно.       — Я позову доктора, — прошептала Эмили, понимая: бесполезно.       Девушка помотала головой.       — Тогда… Просто побуду рядом. Так?       Она еле заметно кивнула.       Мебели в палате не было, так что Эмили, морщась от боли в рёбрах, присела на край койки. Отвела от бледного, воскового лица девушки свалявшуюся прядь волос.       — Засыпай, — проговорила она негромко. — Это очень похоже на сон. Только сейчас дорогу выбираешь ты. В церкви, наверное, говорят другое, но что они понимают. На той стороне будет только то, что ты захочешь увидеть. И те, кого ты любишь.       Девушка послушно зажмурилась.       — Я не знаю, что ты придумаешь для себя, — Эмили рассеянно гладила её по щеке. — Но могу немного рассказать про мой рай. Он у меня… странный. На лоскутное одеяло похож. Какие-то кусочки книжек, старых песен, ощущений. Там спокойно. Ведь всё уже было, больше с тобой ничего плохого не случится, а значит, можно просто жить.       В операционной стало тихо. Эмили заговорила быстрее:       — Там есть много чистой, прозрачной воды, для всех. Никакого холода, и боли тоже нет, потому что — ну сколько можно-то? И дом. Именно такой дом, как ты хочешь. В моём много книг, просто до ужаса много, все, что есть на свете. Даже словари и сборники задач. Я не думаю, что многие люди берут книги в свой рай, — у кого-то же они должны храниться, правильно?       Кашель в очередной раз заставил лёгкие судорожно сжаться. Эмили против воли вцепилась в ладонь девушки, и та ответила ей слабым движением.       — Дом стоит в лесу. В настоящем лесу, дремучем, что бы это слово ни значило. А стало быть, идти до этого дома придётся по траве. И, само собой, босиком. Идти и думать — а как эта трава, собственно, называется? Мятлик, спорыш, эспарцет? Люцерна, полевица, стеблелист? Я читала о них, но вживую-то не видела… Вот и представится случай.       Она говорила и дальше. Слова срывались с губ, бледнели и гасли в затхлой темноте палаты. А потом не осталось ничего. Только мерный стук дождя по обшивке.       Эмили поднялась с койки. Провела рукой по лицу девушки, закрывая ей глаза. Осторожно дотронулась губами до лба — пока ещё тёплого. И замерла, не в силах отвести взгляд от слабой улыбки.       Так странно было смотреть на несбывшийся вариант собственной судьбы.       Доктор Престон пришёл, когда уже совсем стемнело. Положил ей руку на плечо — и тут же отдёрнул, вспомнив, видимо, о её фобии. Но Эмили не почувствовала ровным счётом ничего. Как не чувствовала она ни страха, ни горя. Осталась только бесконечная усталость и странное чувство свободы.       — Спасибо, — сказал Престон хрипло.       Эмили молча кивнула.       Доктор вытащил из прикроватной тумбочки тёмную плотную простыню. Накрыл ей девушку — с головой. И Эмили поняла, что побоялась бы отогнуть край этого покрывала. Страшно было увидеть себя мёртвой. Плохая примета, наверное.       — С Виктором всё будет в порядке. Выживет, — доктор вздохнул. — А её скоро унесут. Побудь пока в приёмной. Если страшно.       — Нормально.       Её действительно скоро унесли — двое встревоженных, бледных парней из охраны. Потом пришёл уборщик, вытер пол. Потом понемногу начал стихать гул голосов в коридоре. А Эмили всё сидела на краю пустой койки, глядя в темноту.       Вернулся доктор Престон с початой бутылкой виски в руке. Присел рядом.       — Не думай, что я такой уж пьяница, — попросил он. — Просто, раз уж сегодня больше никого не привезут… В девять охранники поднимут мост, и даже если вся Пустошь придёт сюда за помощью, им понадобится ждать утра. Суть Ривет-Сити.       — И что, мост ни разу не опускали в неурочный час?       — Случалось несколько раз, — доктор задумчиво посмотрел на Эмили. — Один из них, пожалуй, не напрасно.       Он отпил из бутылки. Поморщился, обтёр губы рукавом халата.       — Харон, — произнёс он так неожиданно, что Эмили вздрогнула. — Его же так зовут, да? Ты ведь знаешь, откуда это имя? В какой-то древней сказке так звали Перевозчика. Парня, который провожал души на тот свет.       — Значит, я сейчас выполнила его работу.       — Да, — доктор сделал очередной глоток. — Я бы прислал сюда кого-нибудь из операционной… но мне показалось, что тебе это нужно так же, как этой горемыке. Пройти этой дорогой, чтобы вернуться. Извини, понесло меня в метафизику… Просто, ну…       — Это тяжело.       — Да, — он поставил бутылку на пол. — Тяжело.       — Как её звали?       — Не помню. А, про́пасть, — выдохнул доктор, теряясь под внимательным взглядом Эмили. — Эмилия Тереза Сантос. Только… не бери в голову, ладно? Совпадение.       — Док, да я в порядке, — мрачно усмехнулась Эмили. — Чего-то в этом роде я и ожидала.       — Знаю, — он поднялся на ноги. — Ладно… Спасибо за компанию. И знаешь что? Я рад, что ты жива. И рад, что ты больше, чем дочка Джеймса.