Другая реальность

Жизнь — черно-белая зебра, но иногда она превращается в вороную лошадь. Чернота без намека на светлое пятно. Это и произошло с Мэттом. Возвращение из Ирака просто не смогло пройти для него бесследно. Когда он был на войне, вопросов не возникало совершенно. Были он, приказ и необходимость его выполнить. Кошмары и совесть проснулись уже на гражданке. Трупы на своем счету, как и шрамы на теле, он стал считать уже погодя. Такая поздняя расплата за содеянное. Можно было сотни и тысячи раз повторять себе, что не виноват, но легче от этого не становилось. Такое липкое и противное чувство, затягивающее в сети. Горький привкус вины и отчаяния. А еще ощущение полной ненужности. Отслужил, отдал долг стране. Когда только успел ей задолжать не совсем ясно, но отдавать приходилось. А потом вручили какую-нибудь медаль, назначали пенсию и списали со счетов. Выбросили, как поломанную игрушку в мусорную корзину. И Мэтт стал ни на что не годен. Оказалось, что за годы жизни он в совершенстве овладел только одним умением, точнее двумя — слушать приказы и убивать. Второе зачастую невозможно без первого. Нет, на войне Мэтту, конечно, приходилось принимать решения и самостоятельно. Но не так часто. Все же там была субординация. На гражданке ее не оказалось. Тут все свелось к тому, что он сам волен решать, что делать с жизнью. Мэтт точно не знал. Потянулась череда серых, однообразных, похожих один на другой дней. Походы к психотерапевту, крохотная квартира— все, что досталось ему от государства, которое он так защищал. Непонятно от кого и зачем, но ведь приказы не обсуждаются. Мэтт, во всяком случаен, не обсуждал. Видел он тех, у кого возникали вопросы. Ничем хорошим для них это, как правило, не заканчивалось. От несчастных случаев никто не застрахован, особенно на войне. Это правило Мэтт усвоил очень хорошо. На гражданке до него никому не оказалось дела. Просто еще один ветеран, прибывшей из горячей точки. Никто ведь не задумывается, что это еще одно искалеченное тело, душа, судьба. Уйти с войны можно, но вот война никогда не уйдет из тебя. Мэтт и это усвоил очень хорошо, просыпаясь в холодном поту с бешено колотящимся сердцем под звуки обстрела. Несуществующего обстрела. Только вот, чтобы понять это, приходилось пялиться в потолок несколько минут, может, часов, ведь понятие времени в такие моменты терялось. Обезболивающее не справлялось с постоянными болями. Врачи в один голос твердили, что они и вовсе фантомные. Вот только Мэтту не было до этого никакого дела. Ему же было больно по-настоящему, какая разница, что это всего лишь игры его больного и воспаленного сознания. На вопрос: как мысль о том, что боли фантомные, должна ему помочь, врачи только развели руками. Мэтт понял это по-своему: никак. Молчание куда страшнее, чем если бы ему уже наконец-то вынесли приговор. Снотворное не помогало уснуть, точнее избавиться от того, что следовало позже. Оно не спасало от кошмаров. И Мэтт перестал его пить, потому что порой попросту не мог проснуться. Сон сковывал, затягивал в омут, брал в плен. И это было по-настоящему страшно. Что он останется в этой бесконечной войне навсегда. Что больше шанса выбраться у него просто-напросто не будет. Он не хотел обратно, тем более не хотел навсегда. Успокоительное он практически сразу закинул в дальний угол шкафчика в ванной. Пичкать себя этим Мэтт не собирался. Да и сомневался, что это хоть как-то поможет. Остальные таблетки же не помогли! Совсем никак. Хотя врачи сто раз обещали, что вот это чудодейственное средство точно сумеет его спасти. От себя, войны и совести убежать все равно не получалось. И, когда все остальные средства были испробованы, Мэтт обратился к старому и проверенному способу — алкоголю. Разум, затуманенный алкоголем, не так воспринимает происходящее. Это хоть какое-то, но все же беспамятство, но при этом с возможностью вынырнуть из кошмара. Алкоголь притуплял боль, делал голос совести практически неразличимым. И это помогало жить, нет, существовать, но ведь на жизнь Мэтт уже перестал надеяться. Алкогольный дурман, дешевые бары, сомнительная компания — это стало неотъемлемой частью его жизни! И главное — Мэтт ничего не собирался менять. Его все устраивало, точнее он старательно верил, что устраивало. В беспробудном пьянстве задумываться о том, куда катится жизнь, было проблематично. И так проще, чем искать выход. Мэтт старался не смотреть в зеркало, ведь внешний вид отталкивал даже его самого. Что уж говорить об окружающих, которые просто шарахались от него на улице. Но Мэтту было все равно. Это безразличие к собственной судьбе так плотно вошло в жизнь, что бороться с ним не было никакого желания. Только одно печалило Мэтта, что не сдох там, в Ираке, в бою. Помирать среди мусорных баков, надравшись дешевого виски — мало приятного, благородного еще меньше, точнее ничего вовсе. А там был шанс умереть героем. Скорбеть о нем не стал бы никто. В этом Мэтт был уверен. Как и не было никого, кто не позволил бы ему и дальше опускаться на самое дно жизни. Достиг он его очень скоро. Лежа среди мусорных баков, не в состоянии встать из-за алкогольного дурмана и криков раненых сослуживцев, сегодня слышавшихся очень отчетливо, Мэтт готовился умереть. Вот так просто. Еще один ветеран, не сумевший вернуться с войны. Слишком обыденно, чтобы быть трагедией. — Вам помочь? На секунду Мэтту показалось, что к нему пришел ангел. Именно так выглядела в свете уличного фонаря, склонившаяся над ним женщина. Тогда Мэтт и не знал, насколько эта мысль окажется верной, а еще как сильно изменится его жизнь после этой встречи. В тот момент Мэтт готовился умереть…