Сердце или около него

Когда Тина элегантно жмёт руку организатору и благодарит за прекрасный вечер, Юля думает о том, что у неё по самообладанию максимальный балл из всех возможных. Губ, лишённых помады (ну, и чему ты тут удивляешься?), едва касается улыбка, Юля взглядом задерживается на ней считанные секунды, а затем на автомате благодарит – организатора, конечно же. Всё, как в тумане, и пульсация в висках отдаёт куда-то в грудную клетку. Юля наблюдает за Тиной и не понимает – что произошло пять минут назад там, на крыше, что будет, когда они снова останутся наедине, и что с этим делать. Когда Тина, перед тем, как открыть дверцу такси, на мгновение замирает по ту сторону автомобиля и смотрит на Юлю с нескрываемой нежностью, это слишком сводит с ума. Она себя едва контролирует (на юлиных губах остатки тининой помады) и знает, что дорога до отеля станет, по всей видимости, пыткой – вести себя прилично совсем не хочется. Быть рядом с Тиной, но уже без вольностей – испытание не для слабонервных. Такси мчится по улицам чужого города на полной скорости, и Тина думает о том, что выпрыгнуть сейчас из машины, наверное, не так рискованно, как остаться с Саниной наедине. К тому, что это, очевидно, случится вновь, Юля морально не готова. И не будет готова ни-ког-да. Щёки пылают, а в салоне автомобиля климат-контроль издевательски плавит воздух. Желание разрастается по грудной клетке и давит на рёбра – Тина сглатывает, рефлекторно облизывает сухие губы. Юля будто чувствует её волнение – тёплые пальцы аккуратно скользят по руке, замирают чуть выше запястья. Тина сдерживает улыбку, но в итоге сдаётся без боя – поворачивает голову, терпким взглядом впиваясь в лицо, к которому, о-знала-бы-ты-Юля-как-сильно хочется прикоснуться. То, как смотрит Тина на неё сейчас – прыжок с конца Вселенной. И прыгать с ней Юля готова незамедлительно.

***

Вглядываясь в мутно-глянцевое отражение закрытых дверей отельного лифта, Юля думает о том, что она, судя по всему, точно сошла с ума. Это всё неправильно. Она не должна была касаться Тины и уж тем более целовать. Она вообще не собиралась приезжать в ресторан и уж тем более бегать за Кароль по крышам. Что за ребячество вообще такое? Алкоголь выветривается, приходят угрызения совести. Юле ощутимо больно рядом с Тиной – Юля ощутимо в ней, и это задевает за живое, растекается по телу непозволительно-необходимым теплом. Там, на крыше, решения были просты. В настоящем же лифт слишком долго едет, и время с увеличивающейся скоростью распутывает желания в голове – всё до абсурда просто и понятно. Только это кажется Юле отчаянным и глупым. Она почти готова идти пешком на семнадцатый этаж, и к чёрту дорогие туфли, – лифт спасительно открывает двери через мгновение. Когда Тина неуверенно тянется к кнопке, Юля не успевает обозначить: – Мне семнадцатый, – как в зеркальном отражении натыкается на гипнотический взгляд. – Мне тоже. Не выдерживает. – Чувствую себя так, будто сделала что-то неправильное. – Мне так не показалось. Ты была очень убедительна, – Тина максимально сдержанна, и это повышает градус в и без того душном пространстве. Разворачивается и встаёт к ней вплотную. В искусственном свете огромные глаза цветут незабудками. – На таком расстоянии у меня совсем не получается держать себя в руках, – Юля улыбается, изучая лицо напротив в пиксельной точности (какая же Тина, чёрт возьми, красивая!) Cгребает шёлковую копну светлых волос с плеча, пальцы медленно скользят по шее. Мурашки горошинами рассыпаются по телу, но Тина не перестаёт дышать. Тина позволяет, смотрит, не моргая, и Саниной в этот момент хочется принадлежать ей одной от и до – полностью. Становится невыносимо. – Боишься – не делай, делаешь – не бойся, – Тина взглядом скользит по губам ненавязчиво, а затем тянется ближе допустимого (что является допустимым – для них обеих загадка). Мягко притягивает за талию, смыкая ладони на пояснице; дразняще проводит кончиком языка по линии губ и, слегка отстраняясь, замирает в нерешительности; кутается в юлином взгляде, будто спрашивая разрешения зайти за рамки дозволенного. Будто Тине очень нужно это разрешение. Будто Тина предоставляет Юле возможность сорваться первой. И Юля срывается. Врывается уверенным поцелуем, от чего Кароль лишь успевает сообразить, как удержаться на ногах (удержаться от того, чтобы ответить тем же, не получается, её губы ждали этого грёбаную вечность). Юля ненавидит тинину блузку с обнажённой спиной, когда подушечками пальцев пересчитывает обнажённые позвонки, и та приглушённо стонет куда-то Юле в шею, заставляя лишь крепче держать её в своих руках. – Ты не могла надеть что-то менее откровенное? – ухмыляется, выгибая бровь. – Выбирала специально для тебя, – шепчет прямо в губы, улыбаясь. Тина опьяняюще-пряная и до одурения запретная, но то, как она ведёт себя с Юлей сейчас, то, как позволяет касаться и смело запускает пальцы под тонкую ткань, невинно оставляя невидимые следы внизу живота – всё это рушит запреты мгновенно. Невозможно остановиться и перестать. Разорвать тактильный контакт сейчас значит лишиться воздуха. Губы Тины до одурения мягкие и горячие. И Юле хочется застрять в лифте на ближайшую вечность, чтобы эту вечность провести с ней. И когда Тина переплетает свои дрожащие ледяные пальцы с юлиными тёплыми; когда кончиком носа чертит дорожку от линии ключиц вверх и губами мягко касается уха; когда, не выпуская из рук, снова смотрит в глаза так, что зрачки посекундно съедают ультрамариновую радужку… Юля понимает, что не готова сейчас вот так просто включить голову и остановиться. Но Юле приходится. Зарывается в пшеничные локоны, зажмуриваясь, ощутимо вдыхает Тину и старается не думать о том, что скоро от них ничего не останется.

***

До нужного этажа остаётся несколько пролётов. Приближающаяся реальность забирает из Юли последние силы, чтобы вырвать собственное сердце и бросить его к чужим ногам. Лифт достигает семнадцатого этажа, сама Юля – дна щемящей меланхолии. Двери предательски открываются, резко становится холодно. Но когда Тина лишается привычного тепла юлиных рук (и губ), холод забирается ещё и под кожу. Пустые коридоры лабиринтами кружат голову – Санина, сама того не осознавая, равнодушно проходит мимо собственного номера, гипнотически-непоколебимо следуя за Тиной. И когда оказывается у чужой двери, осознаёт, что всё становится неизбежным для них обеих (но сейчас она хочет этого больше всего на свете). Видит, как ключ в тонких пальцах входит в замочную скважину, как легко открывается дверь – вот бы в жизни всё было так просто, и на каждую нужную дверь находился бы подходящий ключ. Юля жадно скользит по женскому силуэту. Задерживается взглядом на губах, волосах, взмахом ресниц фотографируя на память. Щёлк. Изящная ладонь толкает дверь в номер. Щёлк. Тина покадрово оборачивается, и волосы аккуратными волнами рассыпаются по спине. Щёлк. В льдистых глазах искрится нежность. Развернуться и уйти сейчас – физически непосильная задача, но зайти внутрь – тот самый прыжок с конца Вселенной, и именно сейчас Юля осознаёт его опасность. – Не хочу, чтобы всё было так, – резко замирает в шаге от пропасти. – Не могу… так. – Что? – Тина застывает в непонимании. – Не хочу, чтобы всё было на одну ночь. – По-твоему, это на одну ночь? – Тина меняется в лице, перестаёт доверять собственным ушам. – А будет по-другому? Думаешь, всё так просто? – глаза наполняются влагой. Юля не может поступить с ней так, но режет по живому. Не сомневается: такие, как Тина, обходятся без анестезии. – Есть нечто посильнее того, что происходит между нами. – Между нами? – Тина складывает руки на груди, упираясь взглядом в её хрустальные. Нежность мгновенно покрывается слоем металлической крошки. – Ты выпила лишнего и позволила себе лишнее. Но знаешь, это не страшно. Мы же можем сделать вид, что ничего не было. Если для тебя это несерьёзно, конечно же. – Прости, если заставила думать иначе. Земля уходит из-под ног, и Тину колотит изнутри. Ду-ра. Что ты там себе напридумывала? Тине физически больно. Кровь булькает изнутри, разливается кипящей лавой под кожей. Секунды молчания кажутся невыносимой вечностью. Юля, просто отъебись уже, наконец, и иди на… жизнь. Счастливую и семейную. Делает глубокий вдох: – Всё в порядке, – равнодушно ловит потерянный взгляд. – Точки над i, Юля, помнишь? – прилагает усилия, чтобы улыбнуться максимально естественно и уверенно обозначить, что всё замечательно. Просто охуительно. У Кароль по актёрско-счастливым улыбкам – Оскар. Вот только Юля ей совсем не верит. Юля замечает начинающийся шторм на дне зрачков, а когда Тина, о-господи-что-ты-делаешь, аккуратно касается плеча, Санину от простого жеста выворачивает наизнанку. Юля ненавидит себя в эти минуты за то, что такая слабая рядом с ней и за то, что такая сильная, чтобы устоять и не войти уже в этот чёртов отельный номер. – Иди уже, – обрывается на шёпоте. Контрольный в голову. Юле становится плевать. Юля готова сдаться прямо сейчас. Но дверь по ту сторону бесшумно закрывается. В город приходят дожди.

***

Юля прокрадывается в свой номер, зажигает прикроватный свет. Початый ром на тумбочке, а в постели – спящий Вал. Веет тоской и непониманием – мысленно ругает себя за два пропущенных и неуместную гордость. Хочется смыть с себя сегодняшний день и не думать о ней больше. Но такое невозможно в принципе. Улыбка непроизвольно рисует на лице болезненную нежность – Тина смотрела на Юлю так, будто та совершила что-то ужасное. И Юля совершила: поцеловать Кароль в первый раз было слишком смело; во второй – отчаянно; усомниться, приравняв её чувства к чувствам на одну ночь и добить, солгав, что всё несерьёзно… Серьёзно? У Юли в сердце – выжженное поле противоречий и тинины глаза цвета полыни, горькие и пронзительные. У Юли в голове – моральные принципы, семья и любящий муж. По всем канонам сопливых мелодрам Юля должна быть счастлива. Но без Тины не получается. И выбросить из головы, не вспоминая, тоже. Юля отогревается под душем до краснеющей от горячей воды кожи, а через пятнадцать бесконечных минут, в безуспешных попытках уснуть, принимает единственно верное и честное для себя решение. И пусть Тина посчитает её сумасшедшей. Прикроватный свет гаснет отражением в бирюзовых глазах – Санина выходит из номера.