Звон золотых подвесок

      Иммералю всегда нравилось обращаться в собаку. Даже отказавшись от жизни друида, он всё ещё пользовался этой способностью: чаще, чем мог бы подумать. Её, разумеется, хватало ненадолго, но зато в эти несколько часов под лапами твёрдо ощущались улицы городка, гораздо лучше, чем через подошвы сапог. Но зато — весь мир полнился запахами, он не тонул в них, различал каждую ниточку и ноту.       От Люциса пахло какими-то пряностями вместо ожидаемого запаха серы. Острый запах, горячий и солнечный, псу от него хотелось чихать, но Иммераль сдерживался, прятался в тени, замерев в охотничьей позе.       Он выжидал.       Чужаки несли в город беду и смуту, Иммераль знал, чего ждать от искателей приключений, сам был таким. Они всегда приводили с собой неприятности, даже если искренне хотели помочь. От компании из тифлинга, жрицы дроу, бывшей пиратки да колдуньи, изгнанной из клана, ждать хорошего было нечего.       Он следил за ними, прячась за углами домов, демонстративно почёсываясь, сидя в проулке, притворяясь дремлющим у края городской площади, на солнце.       И, может быть, совсем маленькой части, спрятавшейся в глубине его разума, нравилось, как Люцис пахнет и как он танцует: не на публику, так, настраивая пипу. Для публики он играл и выделывал трюки, и это так странно и хорошо гармонировало с запахом пряностей и солнца…       Когда Иммераль превращался обратно, когда посреди ночи садился за стол и проводил ладонью по гладкой поверхности столешницы, по лежащим бумагам, он чувствовал, как начинает плавиться сердце.       Запах не оставлял даже в этом облике, он как будто пропитал весь город насквозь.       А на следующий день он снова обратился псом: огромным, серым и лохматым, коротко остриженные волосы никак не выходило пригладить, и притворялся перед самим собой, что всё это нужно, только чтобы следить за порядком. Чтобы не допустить беды.       — Привет, пёс, — сказал Люцис в первый раз, когда Иммераль изображал сон в тени. Он приподнял серое ухо и до конца открыл глаз: бард сидел рядом на корточках и протягивал к нему руку.       Он не придумал ничего лучше, чем вскочить на лапы. Думал: надо зарычать, отойти, оскалиться — напугать.       Зарычать не вышло, хвост глупо и по-щенячьи мотался из стороны в сторону сам собой.       А потом Люцис сказал:       — Сидеть, — и всё посыпалось в осколки, задняя половина тела как-то сама собой опустилась на прогретую землю, только хвост всё никак не мог прекратить вилять. Люцис протянул руки, и Иммераль безо всяких просьб дал ему лапу, а он запустил пальцы в спутанную серую шерсть, он гладил и чесал за ушами, а потом сел на землю, и Иммераль положил собачью голову к нему на колени, он тонул в этом, терялся и не мог выплыть, задыхался от восторга и чужой ласки. Мысли бились на осколки и метались в голове, не собираясь в единое целое, как будто мир стоял на месте, а всё остальное кружилось, словно в танце, кружилось, кружилось…       Люциса кто-то окликнул: он аккуратно опустил собачью голову, в последний раз потрепав за ушами, и пёс коротко лизнул его пальцы, сиреневую кожу, жёсткие мозоли от струн.       Бард ушёл, но запах никуда не делся. Он пропитал теперь даже волосы эльфа, и, когда Иммераль опустился на кровать, собираясь заняться медитацией и позволить себе краткий отдых, его окутало странное ощущение покоя и тепла. Воздух в кабинете пах не пылью и вином, а солнцем.       И впервые за долгие годы, закрывая глаза, он почувствовал внутри чистый горячий свет.