Звон золотых подвесок

      Если бы он был человеком, это бы, без сомнений, назвали бессонницей. О слове, которое существовало для подобного у эльфов, Иммераль старался не думать — оно оказалось бы слишком точным. Неспособность найти покой внутри себя — сколько ни ищи снаружи.       Он засиживался допоздна то с бумагами, то с бутылкой вина, только бы не вспоминать о собственной потребности в отдыхе, потому что каждая попытка начать медитировать, обращалась сущим кошмаром. В итоге он, конечно, погружался в глубокую пустоту. В ней не было ответов, но она хотя бы позволяла ему немного отдохнуть. Иногда у Иммераля выходило устать настолько, чтобы почти не мучиться, сидя на человеческой кровати без подушек и одеял.       Он сам принял решение уйти от друидов — они казались слишком неэффективными, а Иммераль всегда стремился к деятельности. Это было обдуманное решение, выстраданное и принятое с умом. И всё же — всё же он слышал, как о нём говорят. «Лесной эльф, следопыт, животные послушны ему, он знает, о чём шепчутся растения…»       Все слова оборачивались горечью. Они говорили о связи с природой? Он давно утратил её, по собственной воле оборвал тончайшие изумрудно-серебристые нити, ему только и осталось, что смотреть по ночам на луну и знать, что она никогда не ответит. Прошлое оставило в груди пустоту, которую ничем было не заполнить.       Когда появляется Люцис… не то, чтобы что-то изменилось сильно, хотя потом Иммераль наверняка будет думать о том, как один взгляд на Люци поменял всё. Иммераль ловит себя на том, что легче всего погрузиться в пустоту выходит, думая о том, что с Люцисом всё хорошо, он в порядке и в безопасности.       Люцис как будто чувствует: приходит несколько раз по ночам и даже забирается в окно. Говорит ни о чём и обо всём — как они путешествовали, как он выступал со своей приёмной семьёй, как заполучил пипу… Комически, в лицах, чуть не падая с края Иммералева стола, пересказывает, как познакомился с Г’елдффин и Кхамаш.       А потом, когда спустя несколько месяцев, Люци устраивает голову у него на плече и шепчет:       — Я посплю немного, хорошо? — Иммераль отвечает:       — Подожди, я найду подушки и одеяло, где-то тут были…       Когда он возвращается, Люцис уже крепко спит, эльф подкладывает подушку ему под голову и садится на дальнем углу кровати, чтобы только не помешать. Закрывая глаза, он ждёт привычной тревоги, но хвост Люци сквозь сон крепко и нежно обвивает его запястье, Иммераль улыбается, сам не замечая того. Покой прорастает сквозь него, а тело становится лёгким и пустым…       Он открывает глаза несколько часов спустя, ошарашенный и оглушённый тем, каким отдохнувшим себя чувствует.       Бросив мимолётный взгляд в сторону изголовья, он обнаруживает свёрнутый аккуратным кольцом на подушке хвост с золотистой кистью да ногу с поджатыми пальцами — Иммераль отпечатывает в сознании тонкую лодыжку.       Люцис спит, устроив голову у него на коленях, носом почти уткнувшись в живот. Когда он шевелится, на рогах перезваниваются не снятые на ночь украшения. Иммераль аккуратно перебирает вьющиеся волосы и гладит барда по рогам.       Люци с долгим мурчанием потягивается, переворачиваясь на спину, и открывает золотые глаза без намёка на зрачок. Запрокидывает голову, шею подставляя.       — Ты отдохнул? — сходу спрашивает он. Будто это самое важное и есть. Будто бы всё, что его волнует, здесь и сейчас, и последние несколько месяцев, с их знакомства — это то, насколько Иммераль, его эльфийское рейнджерство, всё-таки отдохнул, вместо того, чтобы тихонько спиваться. Иммераль смотрит растерянно, даже бровь приподнимает, мол, серьёзно? Но Люци больно уж довольно жмурится для того, кому сна выпало столько же, сколько длится эльфийская медитация, явно уж маловато.       — Ты не представляешь, насколько, — наконец, кивает Иммераль в ответ. Усмехается и запускает пальцы в шелковистые волосы под довольное урчание.