Звон золотых подвесок

      На лбу её десять морщинок, вертикально изгибающихся по коже, сделались глубже и зазолотились в солнечном свете, словно кожица персика, покрытая таким же нежным пухом, когда она сказала:       — Уходи отсюда, маленький братец.       А голос у неё был гортанный и глубокий, хрипловатый от дыма, который она выдыхала по утрам через трубку с длинным мундштуком. Ему нравился её голос — с дымом ли, без.       Он приходил сюда, чтобы послушать, как она поёт, хоть от слишком ярких запахов — привычный запах порта мешался здесь с алкоголем и духами — зудел нос, хотелось вычихнуть душную смесь.       Но здесь она пела, и сюда он приходил её слушать.       Другие смеялись — заплати за ночь, если хочешь, чтобы пела для тебя одного, хоть до самого рассвета, вряд ли это будет худшее, за что ей платили здесь… Но в том и была штука — в том, что она никогда не пела для него одного. И тогда он затихал, ссутулившись за дальним столом, упирался когтями легко-легко в его щербатую поверхность, готовясь сорваться с места. И тогда его уши, крупные, как у неё, о сестра, сестра моя, прижимались к голове, а в них звучала песня ветра да стучала кровь и сосновые иглы танцевали под подушечками лап.       И тогда запахи возвращали его в душный порт, в тёмный зал, где она пела и — он знал — делала много чего ещё.       Мурити — звали её здесь, но он этого имени никогда не произносил. Хоть ему и понравилась шутка. Может, люди думали, что табакси и правда носят подобные имена.       — Маленький братец, — сказала она однажды. Подступал рассвет, ей пора было уйти наверх — сегодня одной — чтобы дым свернулся кольцами вокруг её плеч, устроился на коленях, прежде чем раствориться. Прежде чем она уснёт.       Он ответил:       — Цикада с Севера, — потому что некому было подслушать, а он так давно не слышал родного имени. И она погладила его, тонкие пальцы, подпиленные когти перебрали шерсть. И засмеялась тоже гортанно и низко, потому что дрожь пробрала его горло, вырвалась наружу звуком.       — Да, — сказала она. — Да. Цикада.       Тогда он впервые увидел её вблизи, и мелкий светлый пушок на её морщинистой коже золотился в редких утренних лучах. Цикада вытянул лапу ей навстречу, ей да солнцу, шерсть у него была густого шоколадного цвета. Она потянулась к нему. Подушечки их пальцев не соприкоснулись.       — Уходи отсюда, братец мой Цикада, — сказала она тогда. Но он не послушал.       В конце концов, он ведь ходил слушать, как она поёт.       Но в тот день в тихом утреннем сне, когда она сидела на столешнице, прикрыв полусонные глаза, он услышал, как она мурлычет себе под нос. То была не песня о девице, живущей при маяке да всё ждущей любимого, сгинувшего в пучине, и вовсе не о чудовищах, сторожащих несметные сокровища — или что ещё любили моряки да портовые рабочие, выпивавшие здесь. Он узнал странный мотив, сбитый ритм, от которого в жилах вскипала кровь — песню под луной, песню неслышных шагов Кошачьего бога, да будут мягки его лапы, песню хвоста, метущего следы в звёздной пыли.       Она посмотрела на него тогда — и глаза у неё были почти прозрачные в густой тени ресниц, пахло от неё тяжёлыми духами, чужим потом да ещё отчего-то свежим, не городским воздухом. Ночной росой.       Да розовели пушком морщинки на лбу, которые он знал наперечёт.       У него была всего одна карта, карта с его лицом, гибкое кошачье тело, висящее на древесной ветви вниз головой. Добыча и ловец. По такой не прочтёшь будущее, не уловишь незаметного следа коварнейшего из охотников. Но:       — Десять Золотых Змеек, — сказал он тогда. В тот день, когда она впервые спела для него, последний его день в шумном портовом городе.       Она не ответила — кивнула и улыбнулась, показав маленькие острые клыки в уголках рта. Спрятала взгляд прозрачных глаз.       Словно набегающая волна. Ночная роса.