Звон золотых подвесок

      Когда Люцис берётся за пипу, Иммераль мгновенно настораживается. Ему немного стыдно — в конце концов, барду как иначе зарабатывать на жизнь, если не музыкой, — но он всё равно ждёт подвоха. Он, если уж на то пошло, вообще постоянно подозревает Люциса, ждёт от него болезненно подколок или насмешек. Это въелось куда-то в самую Иммералеву суть, попробуй теперь выцарапай.       И попробуй теперь не думать — это оттого, что Люцис может по-настоящему ранить.       Но он не ранит, нет. Люцис удивительно умело обходит все острые углы, будто знает его уже сотню лет.       Хотя тифлинги вообще столько не живут.       Иммераль не особо вслушивается в текст поначалу. Это приятная бессмыслица, лёгкое сплетение красивых и ничего не значащих слов.       Он не сразу понимает, как часто в тексте упоминаются уши.       Иммераль от неожиданности прижимает — ну да, те самые уши, — к голове. Становится стыдно, и в животе что-то болезненно переворачивается, и чуть кружится голова. Люцис скалит заострённые свои зубы и подмигивает: может, толпе, а может, именно Иммералю. Зная его, скорее уж второе.       Честно говоря, он никогда не замечал, как часто шевелит ушами, но теперь каждое их движение фиксирует почти болезненно. Иммералю становится сложно дышать, он низко опускает голову, взглядом сверлит собственную чашку.       Проклятые уши краснеют.       Люцис поёт, по заполненному залу таверны там и тут слышны смешки, но на Иммераля вроде бы никто не смотрит. Он всегда сидит в этом углу — не столько ради компании, сколько чтобы присматривать за порядком. Наверное, для местных он уже что-то вроде предмета мебели.       Хотелось бы на это рассчитывать.

***

      Оказывается, когда он обращается псом, уши шевелятся точно так же. Вот проклятье. Иммераль всё ещё замечает их движения излишне чётко — даже когда нетерпеливо подёргивает, отпугивая надоедливых мух.       Вот только или ему кажется, или Люцис как-то уж чересчур внимательно следит за этим, стоя на другой стороне улицы.       Когда он подходит ближе, Иммераль настороженно замирает, но это, впрочем, как раз приходится к роли бродячего пса.       — Ну, не бойся, — ласково говорит Люцис и протягивает руку, давая обнюхать себя. Иммераль боится — но совсем другого. Больше всего на свете не хочет себя раскрыть, потому что тогда определённо никто больше не станет так бережно трепать его по загривку, гладить жёсткую шерсть. И чесать за ушами тоже.       Будто сразу сломается это хрупкое равновесие.       Люцису, как назло, его уши нравятся особенно сильно. Он мнёт их аккуратно, гладит по самому краю, чешет за ними. Иммералю хочется скулить и выть, но хвост метёт по пыльной земле от восторга. Люцис заливисто смеётся — такое облако пыли поднял, ну!       Это глупо и так невозможно хорошо — то, как он смеётся.       Когда Люцис уходит, Иммераль долго, дольше, чем может себе позволить, смотрит ему вслед. Превращаться обратно приходится не в обычном месте, а в каком-то переулке, надеясь, что никто не увидит.       Он машинально дёргает ухом, когда мимо с жужжанием пролетает муха, прислоняется к стене и долго беззвучно смеётся в собственные сложенные ладони.