the violets

Юнги скрючивается на кровати, судорожно цепляясь за наволочку подушки. В голове словно поселился пчелиный рой. Гудит, гудит, гудит-гудит. Мин стискивает веки так сильно, что перед глазами расцветают разноцветные круги. Но слёзы всё равно проступают, зависая на самых кончиках ресниц непролитыми каплями. Ему нужно прекратить всё это. Отсечь, вырвать с корнем, выжечь, развеять по ветру, но… Юнги не может. Он слаб, он очарован, он попал под проклятие чужих тёмно-карих глаз. Глубоких, бездонных, неповторимых, самых-самых. В ухе жжётся. Покалывает и немного щекочет. Юнги сунет внутрь палец, делая круговое движение, пока не понимает, что это бессмысленно. Наружу показывается синева. Фиолетово-жёлтая. С округлыми бархатными лепестками и нежной яркой сердцевиной. Мин сжимает её указательным и большим пальцами, вырывая наружу. Как сорняк. Синева шлёпается на пол, расползаясь по паркету кляксой. Продолжая цвести фиолетовым, душистым, бархатным и таким неправильно-прекрасным, что по щекам всё же бежит солёное и мокрое. Горькое и немного злое. — Хён? Тебе не хорошо? Юнги заходится сдавленным смехом. Он совершил в своей жизни одну-единственную ужаснейшую ошибку — привёл в свой дом не человека. Чонгук прекрасен в свете утреннего солнца. Его широкая грудная клетка, кажется, переливается золотистым. Домашние штаны едва ли не валятся с узких поджарых бёдер. Юнги даже взгляд не нужно переводить на него, он всё равно знает, что увидит. Ресницы трепещут, Мин прикрывает глаза, не вынося тяжести. — Хён? Голос Чонгука мог бы отлично лечь на какую-нибудь песню. Что-нибудь романтичное и не очень ритмичное. Возможно, балладу?.. Юнги разлепляет веки, несколько раз моргнув, чтобы согнать пелену. Он, в который раз, разбивается о чужую улыбку. Яркую и самую чудесную, неповторимую. Грудь Мина сжимается от осознания того, что его погибель заключена в человеческом обличии с нутром из микросхем. — Ты должен поехать к Чимину, — хриплым голосом говорит он. Даже тогда, когда сердце остановится… Юнги хочет быть уверенным, что Чонгук в безопасности. Брови парня недоуменно сходятся на переносице. — Но, хён… Я — для тебя. У Юнги простреливает бок. Да так резко, что он едва язык не прикусывает. Хватается за правое подреберье, нащупывая пальцами завиток нового стебля. — Хён, — зовёт Чонгук, становясь возле кровати на колени. — Я не могу уехать. У него глаза, словно две бездонные плошки. Такие тёмные, что совершенно не видно зрачков. Юнги поднимает дрожащую руку, прикладывая её к чужой щеке. Лицо Чонгука неуловимо меняется, становится как будто… Мин отгоняет от себя эти мысли. — Ты должен уехать, — говорит он, не в силах больше держать руку на весу. Но та не валится на одеяло, а перехватывается чужими пальцами. У Чонгука тёплая кожа, чуть шероховатая, приятная. Он осторожно придерживает запястье Мина, наклоняясь. Юнги чувствует, как в груди трещит. Как ползёт, растёт, живёт. Ему тяжело сглатывать, но он всё равно это делает, вздрагивая от жара чужих губ на своей коже. Запястье жжётся, словно заклеймённое. — Я не уеду, хён, — тихо говорит Чонгук. — Я — для тебя. И это словно: я тебя… Юнги головокружительно хорошо так же, как и невыносимо больно. ✿