тринадцатый

Дом чудовища только похож на человеческий. На самом деле стены в нём — монолитные горные камни; окна — витражи, искусно сделанные из тончайшего перламутра; потолок — своды многовековой породы. Чонгук чувствует себя странно. Словно он ни что иное, как крошечная песчинка. Он достаточно долго плутает в коридорах, пытаясь отыскать выход, прежде, чем находит огромное помещение полное воды. Наверняка, это — подземная река. Чонгук топчется на входе, зачарованный мириадой солнечных бликов на потолке. А потом слышит громкий всплеск. Чонгук закрывает свой рот ладонью, иначе точно бы громко вскрикнул. Потому что из воды выбирается чудовище. Такое прекрасное, что у Чонгука сбивается дыхание. Капли на нём кажутся горным хрусталём. Шёлковые волосы влажно блестят, чудовище зачёсывает их пятернёй, встряхиваясь. У него тело, как у настоящего божества. По крайней мере точно вылепленно по божьему подобию. Чонгук смотрит, не в силах отвести взгляд, а потом вовсе проваливается в синеву взгляда. — Присоединишься? — насмешливо спрашивает чудовище, прищурив глаза. Чонгук моргает, попятившись. — Боишься? — Я хочу уйти, — бормочет Чонгук и сам не зная, на что надеется. Чудовище склоняет голову набок. Чонгук когда-то держал в руках сапфиры. Довольно крупные камни, которые подарили маменьке, и которые потом превратились в массивные серьги. А сейчас он видит их в чужих глазах. Такие синие, словно все воды мира нашли там пристанище. — Хорошо, — внезапно соглашается чудовище. — Только у меня одно условие. Чонгук чувствует внезапный приступ разочарования. Он не должен, но он чувствует. Тринадцатый сын, бесполезный, всеми покинутый. Тот, кто неожиданно не хочет быть брошенным ещё и этим существом. — Какое? — хрипло спрашивает Чонгук. Чудовище подзывает его к себе взмахом руки. — Я тебя не съем, — добавляет, явно забавляясь. Чонгук оглядывается, неспеша зашагав навстречу. Так неловко. Чудовище не стесняется своей наготы. Но Чонгук пунцовеет, когда взгляд мимо воли скользит по чужим плечам. — Не бойся, — говорит Тэхён. — Это самое главное правило. Ты понял? Чонгук ничегошеньки не понял. Но он всё равно кивает, вызывая у чудовища насмешливый взгляд. — Сейчас ты попробуешь себя в роли всадника, — говорит Тэхён. И будь прокляты все пажи, все кухонные служанки и мальчики на побегушках за свои сплетни, потому что то, что возникает перед глазами Чонгука, просто верх неприличия. — Смешной, — цыкает чудовище. — Ребёнок, о чём ты думаешь? — Ни о чём, — дует губы Чонгук, обижаясь на такое обращение. — Ладно, — смеётся Тэхён, приклеивая к себе чужой взгляд намертво. — Слушай внимательно. Тебе нужно просто чувствовать меня, понял? Чувствовать этим, — толкает в грудь, удерживая ладонь напротив сердца. — Это не сложно, но нужно быть сконцентрированным. Сможешь? Чонгук кивает, не поняв ровным счётом ничего. Чудовище явно это видит, растягивает губы в улыбке. Его глаза мерцают как драгоценные камни. Чонгук готов смотреть в их глубину бесконечно. Он не успевает моргнуть, взмывая вверх. Нелепо взмахивает руками, издавая постыдный тоненький писк. Его руки инстинктивно впиваются в то, что оказывается поблизости. Гладкая череда чешуи скользит под пальцами, Чонгук хватается за выступающий гребень, с такого близкого расстояния чертовски напоминающий плавник, и летит. Летит, летит. Чудовище несёт его вперёд, ныряет в прореху на потолке, взмывая вверх. Чонгук прижимается к нему изо всех сил, боясь упасть. Да так и застывает, страшась открыть глаза. Ветер играет с его волосами. Перебирает тёмные прядки. Забирается под сюртук, под полы свободной рубашки. Чонгук размыкает веки, несмело осматриваясь. И сбивает дыхание, потому что вокруг него — небо. Синее-синее, в белых пушистых завитках облаков. Чешуя чудовища блестит, и кажется, что он — само солнце. У Чонгука дух захватывает. Он елозит, крепко сжимая бёдрами чужие покатые бока. И кричит. Во всё горло кричит, отпуская гребень, распахивая руки по сторонам. Он сам, словно ветер. Словно его юго-восточный поток. Внизу лес меняется рекой, река меняется полями, поля — каменными волнами гор. Чудовище садится на одну из них, и Чонгук на дрожащих ногах подходит к нему. Страх куда-то делся. Осталось только чувство полёта и бесконечная благодарность. Чонгук обнимает чудовище так, как давно не обнимал отца. Как не обнимал маменьку, и как никогда не обнимал многочисленных братьев. Он, тринадцатый сын барона, благодарен чудовищу за то, что он его не убил. За то, что научил летать. За то, что получил глоток свободы. — Тише, — хлопает его по спине Тэхён, успокаивая. Чонгук даже не заметил, что распустил нюни. А ведь он уже взрослый. — Прости. Теперь глаза похожи на две прорехи ночного неба. Внутри зрачка пляшут светлячки, кружатся водовороты, отображаются сотни прожитых лет. — У тебя получилось, — говорит чудовище. — Теперь не отпущу тебя. Щёки вдруг обжигает. Чонгук хочет ступить на шаг назад, но чужие руки не дают. — Я думал, что драконы похищают только принцесс, — бурчит он, пытаясь выбраться из чужих объятий. Тэхён изгибает бровь, начиная усмехаться. — Я не принцесса, — хмурится Чонгук, надувая губы. — Да, ты не она. Ты — наездник, который теперь может меня оседлать. Хочешь? Чонгук краснеет ещё больше. Буквально пылает изнутри, раздражаясь, и в тоже время тая от чужих объятий и синевы взгляда. А потом задыхается, потому что его впервые в жизни целует дракон. Его, тринадцатого сына барона. Никому не известного, брошенного, но оказавшегося нужным этому странному существу. ༄༄༄