Горячий бред

      У Драко кружилась голова.       Вдобавок к боли, которая то начинала о себе напоминать, то прекращалась также резко, как и начиналась, словно морские волны при приливе, он был сильно дезориентирован. Малфой знал, что находится в каком-то темном месте, в котором не хотел быть — в этом он был уверен — но детали того, как он туда попал и кто его спутник, стали туманными и запутанными в «пьяненном» сознании. Парень нахмурился, пытаясь разобраться. Похоже, был полет на метле и… какое-то столкновение. Кто-то метал в них проклятиями, кто-то, кого он знал… его тетя? Почему его собственная тетя хочет убить его? Никогда особенно Драко не любил эту женщину, никогда не доверял ей… И ещё с ним была девушка… Позади него на метле, державшая его так крепко, что он едва мог дышать… Довольно красивая, с густыми волосами, неукротимая. Но он злился на неё, очень злился. Это уж он точно хорошо запомнил. Смутно помнил, что эта девушка никогда ему не нравилась, но не мог точно вспомнить почему. Может быть, ему стоит попытаться быть милым?.. В конце концов, она была довольно хорошенькой. Не классически красивая, как те, с которыми он встречался, несерьезно, после Хогвартса, или как его прекрасная мать… Честно говоря, он уже смутно помнил прекрасный внешний вид его мамы. Сколько же они уже не виделись?       Он скучал по матери.       Драко! ДРАКО!       Голос эхом отдавался у него в голове. Кто-то настойчиво и постоянно звал его по имени. Это была его мать? В наши дни большинство людей называли его просто Малфоем. В настоящее время в его жизни не было женщины, которая называла бы его по имени. Не было — во всяком случае, не регулярно — с тех пор, как он окончил Хогвартс и бросил Пэнси Паркинсон, как будто это было вчера. Он поймал её на измене с Захарией Смит — чертовым Пуффендуйцем, Мерлин его подери. Этого просто нельзя простить. Он как раз собирался сделать ей предложение — даже приобрел хорошее кольцо. Была ли Пэнси когда-нибудь расстроена, узнав, что её роскошная жизнь в качестве невесты Малфоя тогда была сразу же уничтожена? Кричала и выла до тех пор, пока можно было подумать план, что это он её на самом деле обманул — ругала его за то, что он разбивает ей сердце.       — Кстати, — он снова нахмурился, на этот раз глубже. Не торчало ли что-то, какая-то стрела или что-то вроде этого, из его груди? Он был почти уверен, когда действительно сосредоточился на попытке вспомнить всё. Мерлин, это было очень больно. Он медленно поднял руку и прижал её к груди, ища инородный предмет, который, как он помнил, был там. Он ничего не нашел и позволил себе вздохнуть с облегчением. Его пальцы были слегка влажными и липкими, хотя… странно это.       ДРАКО!       Вот оно снова. Его имя. Тот, кто звал его был почти на грани. Казалось, что ещё чуть-чуть и человек зальется горькими слезами. Ему лучше узнать, в чем дело. С огромным усилием он сфокусировал взгляд, моргнул изо всех сил и оказался лицом к лицу с…       Девушкой. Та, на которую он так злился, та, что была с ним на метле. Харриет. Нет, Хелен? Нет. Герм. Гермиона! Вот и всё, Гермиона. Он попытался произнести это имя, но не смог произнести ни звука. О, да. Для этого была причина, но будь он проклят, если помнит, какая.       Она говорила тихо, часто оглядываясь через плечо, но он едва смог разобрать слова.       — …вставай, — говорила она. — Драко, вставай, сейчас же!       Встать? Разве он не встал? Он на мгновение задумался. Нет, он ещё не встал. Казалось, сидел. Ну что ж, сидел значит сидел, просто прекрасно — спасибо большое! Сидеть ему было просто замечательно. Кроме…       — Драко, пожалуйста, — прошептала девушка — нет, Гермиона — её голос сорвался, и Малфой решил подыграть ей, потому что она была такой хорошенькой, грязной, усталой и выглядела дико испуганной. Опираясь на стену, он с трудом поднялся на ноги.       В тот же миг ему показалось, что пол, словно буйная метла, полон решимости сбросить его обратно. Коридор накренился под сумасшедшим углом, земля, казалось, уходила прямо из-под него. В следующее мгновение он рухнул на Гермиону; она была единственным, что удерживало его в вертикальном положении.       — Обними меня, — сказала она ему прямо в ухо. — А теперь мы должны идти, Драко, мы должны двигаться.       Драко. Ему нравилось, когда она так его называла. Несмотря на то, что ему потребовалась вся его концентрация и сила, он сумел поставить одну ногу перед другой и продолжать это делать. Они побрели по коридору, и теперь даже Драко мог различить голоса позади них, становившиеся всё громче, всё ближе. Судя по поведению брюнетки, голоса принадлежали плохим людям. А увидеть лица, к которым были привязаны эти голоса, было бы ещё хуже. Они пытались убежать от них, теперь он это понял.       Удивительно, но именно Драко, а не Гермиона заметила крошечную нишу в коридоре — она бы в спешке прошла мимо. Резко остановившись, он рывком остановил её и указал на отверстие в стене, тускло освещенное волшебной палочкой, чуть больше трещины в скале, достигающей не выше его колена. Однако они могли бы пройти через это, если бы поползли по одному. Это был, конечно, именно тот сценарий, которого он старался избежать на скальном выступе в пещере. Только теперь действительно не было других альтернатив. Проход, в котором они находились, казалось, шел более или менее прямо, под постепенным углом вниз, бесконечным. Если они пройдут мимо этого укрытия, другого может и не оказаться. Если они хотят избежать преследователей, это их лучший и единственный шанс.       Он толкнул волшебницу вперед, наблюдая, как она падает на четвереньки, а затем, извиваясь, пробирается в дыру в стене. Он заметил кое-что ещё. Хрупкое девичье правое плечо было залито кровью, ткань её рубашки была разорвана там, материал вокруг пропитался до середины руки, и через лопатку до середины спины. Однако, в отличие от него, у неё даже не было перевязки на ране.       Её рана.       Его Гермиона, чей голос, когда та произносила его имя, заставлял даже это холодное, темное место казаться светлым (и он знал, что были причины, неотложные причины, почему он не должен думать так об этой конкретной девушке, но он просто не мог понять их в данный момент) — была ранена. Людьми, которые сейчас их преследовали.       Его захлестнула волна яркой и горячей ярости — в этот момент он почувствовал себя более злым, чем мог себе представить. Он буквально уже собирался повернуться лицом к приближающимся голосам. У него возникло внезапное желание схватить их всех вместе, сколько бы их ни было, и заставить их платить, платить и платить, когда снова услышал ее голос, зовущий его.       — Драко? Драко, почему ты не идешь? О Боже, о Мерлин, пожалуйста!       А потом он пополз за ней, потому что, казалось, просто не мог отрицать этот голос.       Следуя за светом палочки Гермионы, он протиснулся в крошечное пространство, которое, казалось бы, могло стать идеальным убежищем — или, если бы их здесь обнаружили, идеальной смертельной ловушкой. Гермиона, однако, предприняла шаги, чтобы предотвратить это; пока Драко оглядывался по сторонам, смутно различая детали своего окружения — помещение размером с небольшую спальню, потолок достаточно высокий, чтобы Гермиона могла стоять прямо, но не он — она, склонив голову, возводила защитные чары над их новообретенным убежищем сосредоточенно держа над собой палочку, она проносилась сквозь заклинания. Она быстро звукоизолировала комнату, сделала щель, через которую они только что пролезли, невидимой для людей в коридоре, а также придала ей слегка отталкивающий вид; защита, которая вызывала бы слабое подсознательное чувство беспокойства у любого постороннего, кто желал бы им зла, побуждая нежеланных прохожих поторопиться с уходом.       Она закончила совсем скоро, затем легла на живот и выглянула назад через щель в каменной стене.       — Я вижу, что приближается свет, — сказала она Драко шепотом, даже сейчас, когда заклинание звукоизоляции было на месте. — Я вижу… о, вот и они! Здесь три пары ног, и… и одна из них держит твою метлу, Драко! Значит, они знают, что мы пришли сюда… Но ничего, теперь они нас не найдут. Они просто будут продолжать опускаться; они могут отправляться прямиком в ад, мне все равно!       Драко, прислонившийся к стене в дальнем конце комнаты, невольно выдавил из себя усталую улыбку. Эта Гермиона, у него было стойкое ощущение, что обычно она была довольно прямолинейным человеком, обычно не склонным к ругательствам — даже таким мягким, как это, — и поэтому он находил, как это звучит, слегка забавным.       Однако его веселье было недолгим. В следующее мгновение оно исчезло, когда Гермиона повернулась к нему и поднялась на колени, затем резко ахнула и повалилась набок, рухнув на землю. К тому времени, как он подошел к ней, она уже приняла сидячее положение и сказала:       — Все в порядке, это было просто… немного закружилась голова, вот и все, — но он ничего этого не хотел. Крепко схватив ее за плечи, как она не так давно сделала с ним, он посмотрел ей в глаза и бросил на нее уничтожающий взгляд, затем осторожно повернул ее так, чтобы она сидела к нему спиной, и полез в сапог за маленьким кинжалом, который держал там, — он знал, что найдет его там, не совсем понимая, откуда он это узнал, — и аккуратно разрезал ее рубашку по всей длине, от воротника до подола. Гермиона снова ахнула, когда он оторвал два куска ткани от ее спины — тот, что справа, был залит кровью и никак не хотел отпускать, — пока они не повисли по бокам, и рубашка теперь держалась на ее теле только на рукавах.       — Малфой! — воскликнула она, в своем негодовании забыв, что недавно перешла с ним на «ты», причем с отличными результатами. — Что, во имя всего святого, ты такое… Аааа!       Потому что он только что легонько провел кончиком пальца по длинной резаной ране, которая уродовала ее плечо. Рана была неприятного вида, ярко-красная, с припухшими краями, обжигающе горячая на ощупь; она была на пути к заражению. Ему хотелось встряхнуть ее, накричать на нее, спросить, почему она заботилась о нем, пренебрегая собой. Чертовски глупая девчонка; очевидно, она неплохо разбиралась в заклинаниях, но, к сожалению, ей не хватало навыков самосохранения и здравого смысла.       — О-о-о, — снова захныкала она, когда Драко осторожно дотронулся до раны. — Драко, не надо. Меня просто задело, она неглубокая…       Но Драко проигнорировал ее. Проблема была не в глубине раны. Проблема была в инфекции. Кроме того, сосредоточенность на Гермионе давала ему ощущение цели, и, пока он был в состоянии держаться за эту цель, сонный туман, окутывавший его разум, казалось, немного рассеялся. Это все еще было там, на периферии его сознания, но с этим было гораздо легче справиться, когда ему было на чем сосредоточиться. Что-то вроде исцеления Гермионы. Он порылся в том же кармане, откуда достал свою миниатюрную метлу, и достал аптечку первой помощи размером со спичечный коробок. Он протянул его Гермионе (пока у него не было голоса, он был бесполезен, когда дело касалось магии), которая одним словом вернула ему нормальный размер. Ее голос звучал напряженно, и когда она вернула ему трубку, он увидел, что ее лицо тоже напряжено и побелело от боли. У него возникло внезапное желание снова отправиться за пожирателями смерти и убить их голыми руками. Вместо этого он открыл аптечку, достал тюбик целебной мази, выдавил ее на ненавистный красный порез на ее идеальной в остальном коже и начал осторожно втирать.       Гермиона спрятала лицо в ладонях, запустив их в свои непослушные волосы (которые выглядели еще более растрепанными из-за всего, что произошло), и дышала резкими, неглубокими вдохами сквозь зубы. Казалось, мазь сильно жгла. Драко ненавидел себя за то, что причинял ей боль, хотя у него было отчетливое впечатление, что он был бы рад увидеть ее в таком состоянии в любое время своих школьных лет. Он находил это глубоко тревожащим, но не зацикливался на этом — все это казалось очень далеким, туманным и неважным, во всяком случае, те давние дни в прошлом. Здесь и сейчас он сосредоточился на том, как его руки гладят ее кожу (он действительно ненавидел оранжевые веснушки на этих руках, хотя у него была странная, спокойная уверенность, что это временное явление, и поэтому он старался не думать об этом). Он чудесным образом наложил самоклеящийся бинт на рану. Он сделал все, что мог.       Затем, повинуясь внезапному, сильному порыву, который удивил даже его самого своей силой, он сделал еще одну вещь, поразительную вещь: наклонил голову и запечатлел поцелуй на открытой коже ее другого плеча, неповрежденного.       Гермиона издала внезапный сдавленный звук, как будто кто-то вышиб из нее дух, и повернулась к нему лицом, широко раскрыв глаза, приоткрыв рот от удивления, скрестив руки на груди, и только это удерживало ее только что расстегнутую рубашку от падения с ее тела. Долгое время они оба смотрели друг на друга, тяжело дыша, совершенно не зная, что сказать или сделать дальше. Наконец Гермиона попятилась назад, пока не оказалась сидящей у стены напротив Драко, подтянув ноги к подбородку. Она подняла свою волшебную палочку с того места, где она лежала на полу между ними, заливая крошечную «комнату» светом, затем с трудом сглотнула и пробормотала:       — Полагаю, мне лучше подать сигнал бедствия прямо отсюда. Не похоже, что мы сможем выбраться из этого сами. — хотя она и обращалась к Драко, говоря это, она не отрывала взгляда от своей палочки. Драко смотрел, как она произносит заклинание, которое превратит ее палочку в аварийный маяк для Армии Феникса, и его зрение снова расплывалось. «Второе дыхание», которое он чудесным образом обрел, быстро угасало. С сонным восхищением он наблюдал, как она осторожно положила волшебную палочку обратно на пол; теперь она стояла совершенно вертикально сама по себе, а из ее кончика исходил равномерно пульсирующий луч золотого света, устремлявшийся прямо вверх сквозь низкий каменный потолок их святилища.       — Я надеюсь, что это сможет проникнуть на поверхность, — раздраженно говорила Гермиона. — Хотя, на самом деле, у нас нет возможности узнать наверняка…        Ее голос звучал отдаленно и отдавался эхом в ушах Драко, и вскоре она совсем замолчала. Он наблюдал за ней еще некоторое время, пока она по-прежнему отказывалась смотреть на него, но без зрительного контакта или звука ее голоса, обращенного к нему, он обнаружил, что темнота снова надвигается, подбираясь к нему из углов комнаты, и он начал сдаваться, сползая вбок и вниз он прислонился к стене, когда его глаза неумолимо закрылись.

***

      Его трясло. Трудно. И это ужасно раздражало.       Он попытался поднять руки, но ему показалось, что он двигает ими в воде. Он приоткрыл глаза и смог разглядеть лишь копну густых, темных, растрепанных волос, обрамлявших бледное, встревоженное лицо. Губы девушки шевелились, но он не мог разобрать звука ее голоса. В ушах у него стоял слабый, но настойчивый шум, похожий на свист ветра, — это был единственный звук, который он мог слышать. Все его тело было вялым и совершенно не слушалось. Что с ним происходило?       Она пыталась вернуть его в сидячее положение, выразительно указывая на волшебную палочку в центре комнаты, которая отбрасывала свет прямо сквозь потолок, и говорила, говорила. Но он не мог расслышать ни слова. Она резко замолчала, провела рукой по своим спутанным волосам и нахмурилась, глядя на него. Драко мог думать только о том, что ему очень хочется пить. Двигаясь медленно, осторожно, выверенно, он обхватил рукой невидимую чашку и поднес ее к губам, изобразив, что пьет.       Почему, черт возьми, он снова не мог говорить? И что это за чертовы оранжевые веснушки у него на руках? Он хотел бы вспомнить, но в голове у него был туман, как никогда, и с каждым разом он становился все более затуманенным.       Однако девушка поняла, что он имел в виду. Она начала рыться сначала в своих карманах, потом в его собственных. При этом ее руки скользнули в ослепительной близости от… ну, за ту его часть, которая начала пробуждаться к жизни, несмотря на то жалкое состояние, в котором он находился. Он стиснул зубы и сосредоточил всю свою волю на том, чтобы подавить это чувство, но, несмотря на это, он определенно понимал, что ему нравится, когда ее руки бродят по его телу, что, несомненно, было интимным, хотя и немного резким движением. На самом деле, ему это совсем немного нравилось.       Затем она что-то вытащила — миниатюрный бурдюк для воды, который легко помещался у нее на ладони. Взяв в руки палочку (Драко на мгновение охватило негодование — он был так же щепетилен в том, кто прикасался к его палочке, как и в том, кто прикасался… ну, к его палочке, — но оно прошло, когда он вспомнил две вещи; во-первых, ее палочка была занята, по-видимому, очень важным делом, учитывая все ее недавние жестикуляции и попытки объяснить, а во-вторых, он только что подумал, что не возражал бы, если бы она взяла в руки любую из его палочек — ту, которая не была прикреплена к нему, или ту, которая… эм, была.)       Затем она с помощью его волшебной палочки вернула бурдюк с водой его нормальному размеру, отвинтила крышку и поднесла к его губам. Драко, в своей неловкой позе полусидя-полулежа, сначала поперхнулся, но потом сумел проглотить немного сладкой прохладной воды. В тот момент он подумал, что никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.       Когда он дал понять, что с него хватит, девушка отставила бурдюк, затем склонилась над ним и начала повторять одно и то же снова и снова, ее лицо было всего в нескольких дюймах от его лица, а волосы рассыпались вокруг них обоих. Он по-прежнему не слышал ее, но она говорила достаточно медленно и повторяла свои слова столько раз, что ему удалось прочесть по ее губам — кажется, пару слов:       Ты должен бодрствовать.       Ты должен бороться За этим последовало мгновение задумчивого пожевывания губ с ее стороны, а затем еще четыре слова:       — У меня есть идея.

***

      В этот момент Гермиона поняла, что Драко ни за что не сможет заснуть, если ему будет на чем сосредоточить свое внимание. Она бы села прямо там и поговорила с ним — она понятия не имела, что бы она сказала, чтобы скоротать время до тех пор, пока их, как она надеялась, спасут, но она бы говорила до хрипоты, если бы думала, что это принесет хоть каплю пользы. Драко Малфой не собирался умирать на ее глазах, и не ради нее, черт бы все это побрал.       Однако она не думала, что это поможет. Казалось, он ее больше не слышит. Она понятия не имела, было ли это результатом травмы головы или, возможно, какого-то магического токсина, попавшего в его тело из-за оружия Беллатрисы — она изо всех сил старалась не думать о том, что оно могло быть отравлено, но безуспешно. Ее мысли все возвращались и возвращались, сводя с ума, к этой ужасной возможности.       Пожалуйста, не дайте ему отравиться. Пожалуйста, не дайте ему умереть. Это моя вина, если его отравят. Это моя вина, если он умрет.       Затем, внезапно, посреди этого совершенно бесполезного и чрезвычайно напряженного цикла размышлений, ей в голову пришла идея; хорошая идея, полезная идея. Идея заключалась в следующем: если бы она собиралась скоротать время, разговаривая с Малфоем, она, вероятно, рассказала бы ему не больше и не меньше, чем всю историю своей жизни — скорее всего, прошли бы часы, прежде чем их спасли, и это, несомненно, было бы тем, к чему она прибегла, чтобы заполнить паузу. Потратить впустую все это время. Но сейчас она не могла этого сделать, он не мог ее слышать. Но… она могла бы показать ему, не так ли? Конечно, она могла бы показать ему это в омуте воспоминаний. Все, начиная с того времени, когда она была достаточно взрослой, чтобы помнить. Хотелось надеяться, что это будет достаточно интересно, чтобы не дать ему уснуть, и, может быть, — всего лишь, может быть, — даст высокомерному ублюдку (ибо он все еще был высокомерным ублюдком, несмотря на то, что сейчас сражался бок о бок с ними) некоторое ценное представление о жизни маглов в целом и о ее жизни в частности. Это был бы настоящий прорыв, это уж точно, и она не могла избавиться от чувства, что… ну, на самом деле ей бы очень хотелось, чтобы лед между ними немного растаял. Или, может быть, … точнее было бы сказать… она хотела бы, чтобы он растаял еще немного. В конце концов, процесс оттаивания, похоже, уже начался — легкая невольная дрожь пробежала по ее спине при мысли о том нежном и совершенно шокирующем поцелуе, которым он запечатлел обнаженную кожу на ее спине. Что, во имя Мерлина, заставило его так поступить?       Что, во имя Мерлина, заставило ее так сильно полюбить это место? В глубине души она желала, чтобы это было только первое из многих?       В любом случае… Если отбросить неуместные поцелуи и еще более неуместные ответы, идея с омутом памяти была хорошей. Она произнесла как можно медленнее и отчетливее, обращаясь к Драко.       — У меня есть идея.

***

      Драко с широко раскрытыми глазами наблюдал, как Гермиона создает омут памяти. Он, конечно, слышал о них; иногда он даже видел их на полках у разных людей. Но он никогда не был внутри одного из них, и, когда Гермиона извлекала одну серебристую мысль за другой из своей головы в чашу, стало ясно, что она намеревалась отвести его внутрь этого. Идея этого приковала его внимание. Он все еще чувствовал себя более сонным, чем когда-либо в своей жизни, но сейчас изо всех сил боролся с этим чувством. Он собирался узнать, что движет этой невероятно красивой девушкой с густыми волосами и тревожным взглядом, и не мог больше ждать.       Долго ждать ему не пришлось.       Мгновение спустя Гермиона схватила его за плечо одной рукой, а другой указала сначала на него, затем на себя, затем на чашу, которую она создала, и ее мысли, похожие на серебристый туман, мягко клубились внутри нее. Очевидно, она планировала войти вместе с ним. Что ж, тем лучше. Он кивнул головой в знак того, что понял, что она предлагает, и согласился.       Она поставила миску между ними, затем взяла его руку в свою, переплетя их пальцы. Взглянув на него снизу вверх, она одними губами попросила:       — Не отпускай.       Он не планировал этого.       Потом она наклонилась над миской, и он сделал то же самое, пока их лбы не соприкоснулись, потом разошлись, потом снова соприкоснулись, а потом так и остались лежать, мягко прижавшись друг к другу, их волосы смешались, каштановые и рыжие — (рыжие? Почему рыжие?) — и чаша понеслась на них, они оказались внутри.