My Jake

— Мамочка, это тебе! — улыбается худенький мальчишка с тонкими плечиками и оленьими глазами, в которых застыла кристальная преданность. В руках неровный букет из ромашек, стебли спутаны, кое-где вырваны с корнем. — Это тебе… — повторяет он робко, протягивая цветы женщине. — Ты сказал своему отцу, что мне плохо? — её всегда резкий голос звучит надломленно. — Ну чего молчишь? Она берёт букет, даже не взглянув на него, и бросает на комод. Женщина делает шаг вперёд, и её хрупкая вытянутая тень ложится на ребёнка. — Малыш, ты ведь сказал ему, что мамочке больно? — Н-нет… — Сопляк! — ледяная ладонь с размаху бьёт по лицу. Щека мгновенно краснеет, глаза мальчика наполняются слезами. — Я тебя специально отправила к нему на выходные! Ты должен был убедить его вернуться… — голос её дрожит от ярости, — Ты мне всю жизнь испортил! — Мамочка… — шепчет он, стараясь не разрыдаться ещё сильнее, вытирая слёзы рукавами белого свитера. — Прости меня. — Послушай, негодник, — она больно хватает его за подбородок, заставляя поднять глаза. — Мы с твоим отцом созданы друг для друга. Но после твоего рождения я ему стала не интересна… Всё из-за тебя! — она сжимает плечо ребёнка, длинные ногти впиваются в самые косточки. — Сейчас я позвоню ему. И ты будешь плакать, и будешь просить его вернуться. Слышишь? Ты будешь умолять! — Но вы же… постоянно ссоритесь… — Это всё из-за тебя! — истерично вопит она. — И ты обязан это исправить! — Я не хочу, чтобы он бил тебя, — мямлит Хисын, глотая слова из-за слёз. — Папа плохой, я его ненавижу… — А я ненавижу тебя! Мальчишка падает на колени, хватает женщину за шёлковую юбку и умоляет не злиться на него. Но та лишь пинает его в сторону и скрывается в своей спальне. Ребёнок ломится за ней, крохотными кулаками стучит по двери, пока не падает от бессилия, словно погружаясь в толщу воды. — Вставай уже! — оглушающе-презрительный голос вырывает Хисына из глубокого сна. — Господин, не делайте так… — неловко прочищает горло медсестра, аккуратно убирая руку мужчины, грубо схватившую пациента за плечо. — Пошла вон отсюда, — рявкает он, отмахиваясь от женщины, как от мусора, — если не хочешь потерять работу. Хисын разлепляет свинцовые веки. К его сожалению, он пришёл в сознание ещё три дня назад и ненавидел себя за это. Он не желал ни с кем общаться, хотя знал, что Рики несколько раз пытался прорваться в его палату. Даже Джейк… — Мало того, что ты вонючий пидорас, так ещё и слабак. Даже методы ухода из жизни бабские… Жалкий ублюдок. Ты знаешь, сколько мне пришлось проблем решать из-за тебя? У всех на слуху, что мой сын пытался покончить с собой. Ты, чёртов идиот, опозорил меня на весь Сеул. Ничего не хочешь сказать? Хисын молчит. Руки от унижения, приправленного яростью, сжимаются в кулаки, а в глазах появляется горькая усмешка. Ни мать, ни отец его никогда не любили. Но женщина хотя бы создавала видимость: одевала его в лучшие одежды, хвасталась им перед подругами, иногда даже делала вид, что ей не плевать… Хисын верил, что мама любила его. Не так, как он хотел, но любила. А это чудовище, как две капли воды похожее внешне на самого Хисына, довело до смерти его любимую маму. — Чего молчишь, ублюдок? Что за тупое выражение лица? — мужчина резко поднимается с места, достаёт дорогие сигары и ожидает, когда ему подадут огонь. — Господин, здесь нельзя курить, — осторожно говорит его личный пёс, везде следующий за ним. — Идиот, просто открой это чёртово окно. Сигнализация не сработает. Охранник поспешно распахивает широкое окно, впуская в палату поток холодного воздуха. Хисын ёжится. В голову лезут безумные мысли. Он опускает голову, скрывая влажные глаза под отросшей чёлкой. Его колотит от бешенства — всё, что копилось годами, вот-вот вырвется наружу… Его мутит от переизбытка эмоций. — Язык проглотил? — закипает мужчина и садится на подоконник, блаженно затягиваясь. — Если уж решил избавить меня от самой главной ошибки в жизни — в твоём лице, — то действовал бы наверняка. Даже эта шлюха оказалась умнее… — Она не шлюха! — Закрой свой поганый рот, ублюдок. Если бы ты не был похож на меня как две капли воды, я бы уже сделал ДНК-тест. Твоя мать — шлюха. И ты недалеко от неё ушёл, ещё и зад подставляешь. Смотреть на тебя противно. — И мне. — Что? Что ты там вякнул? — Я… Мне жаль, отец. Я хочу извиниться, что доставил Вам столько проблем. — Разве я тебе не говорил, как ты должен извиняться? Хисын встаёт на ватные ноги и, шаркая босыми ступнями по холодному полу, идёт к подоконнику, где восседает мужчина. Он опускается на колени, почти утыкаясь в дорогие бордовые туфли, и склоняет голову. — Оставьте нас наедине, — приказывает мужчина, и двое охранников выходят за дверь. — Идиот, я тебе сто раз говорил: не позорь меня перед моими людьми. На коленях ползать и просить прощения ты должен наедине. Ты такой же тупой, как и твоя мамаша… Я тебя слушаю, объяснись, какого чёрта ты решил вскрыть себе вены? — Мне… мне очень жаль… — хрипит Хисын и рывком хватает мужчину за грудки дорогого пиджака, — Жаль, что я не сделал это тогда, когда ты довел ее до самоубийства. — Ты с ума сошёл? — мужчина замирает, в его глазах вспыхивает страх. — Убери руки. Немедленно, Ли Хисын! — он впервые за долгое время обращается к нему по имени. Не оскорбляет. Не зовёт ублюдком. — Как прикажете, — Хисын склоняет голову почти уважительно, сверкая безумием в глазах, — господин Ли! Он отпускает мужчину лишь для того, чтобы, не моргнув, с силой вдавить того спиной в подоконник. Сигара выпадает из пальцев и катится по полу, оставляя дымный след. Мужчина пытается удержаться, хватаясь за подоконник. — Ты не посмеешь… — А кто мне запретит? Ты? — уголок губ поднимается в усмешке, от которой кровь стынет в жилах. — Смешно. Один толчок. Взрыв чёрного гнева, разрезавшего реальность. Хисын даже не чувствует, как его ладони отрываются от тела, как ветер взвывает, унося вниз кричащее чудовище. Мужчина падает, будто вырванная страница из чужого кошмара, исчезая внизу. А в груди Хисына — пустота и солнечный жар облегчения. Он закрывает глаза и шепчет: — Гори в аду, отец. *** — Уважаемый суд, — прокурор поднимается,безразлично оглядывая зал. — Перед нами не трагедия сломленного мальчика, а преступление. Хладнокровное убийство. Обвиняемый не был в забытьи, не находился в состоянии психоза. Он принял решение. Он перешёл к действию. Он подошёл к жертве. Удерживал. Толкнул. Это не случайность. Это не аффект. Это месть. Да, отец обвиняемого был человеком жестоким и, возможно, морально неоднозначным. Но закон не делает скидок на семейную драму. Мы не можем допустить, чтобы каждый, кто считает родителя плохим, решал его судьбу своими руками. Обвиняемый не только не раскаивается, он гордится содеянным. Он демонстративно пренебрегает законом, обществом, самим понятием человеческой жизни. И даже здесь, в суде, продолжает выражать ненависть и угрозы окружающим. Такой человек опасен. И единственное место, где он не сможет причинить нового вреда, — это тюрьма. Государственное обвинение требует признать Ли Хисына виновным в умышленном убийстве и назначить ему пожизненное заключение. Хисын сглатывает. Адвокат встаёт медленно, словно собирая слова из воздуха: — Уважаемый суд. Вы видите перед собой мужчину. Но перед вами жертва, которая слишком рано перестала быть ребёнком. Его детство — это протяжённый, годами длящийся акт пытки… Мать, повесившаяся от отчаяния. Вы говорите «месть»? Да, это была месть. Месть за погибшую мать. Месть за самого себя. Но эта месть — последняя попытка вырваться из ада, в котором он жил с рождения. Экспертиза признала: Хисын не полностью контролировал свои действия. Он не был способен рассуждать как человек, не знакомый с постоянным унижением и террором. Разве виноват тот, кого довели до отчаяния? Разве общество вправе требовать, чтобы сломанный человек оставался безучастным при виде своего мучителя? — Протестую! — распахивает шокированные глаза прокурор, вставая с места. — Вы пытаетесь оправ— — Протест отклонен, — стучит молотком судья, призывая адвоката продолжить. Хисын расплывается в улыбке, пряча её за ладонями, чтобы отыгрывать роль несчастного перед присяжными. — Прошу суд: не оправдать, а понять. Не освободить, а помочь, — уверенно продолжает адвокат. — Пожизненное заключение — это не справедливость. Это продолжение пытки, начатой его отцом. Мы просим назначить наказание со снижением срока и обеспечить обвиняемому обязательное психиатрическое лечение. Позвольте ему впервые в жизни узнать, что значит быть человеком, а не чьей-то собственностью. Судья перекладывает бумаги, словно пытаясь собрать воедино всё услышанное. Его голос звучит ровно, но в нём чувствуется тяжесть: — Дело Ли Хисына — это глубокая человеческая трагедия. Семья, которая должна была быть опорой, стала для вас источником постоянного унижения и страха. То, что вы пережили, оставило неизгладимый след. Но закон не делит людей на тех, кому можно убивать, и тех, кому нельзя. Он останавливается, смотрит прямо в глаза красноволосого: — Прежде чем суд огласит приговор, у вас есть право на последнее слово. Скажите, что вы хотите донести до суда. Слова судьи ещё не успевают стихнуть, а тишина уже начинает трещать под давлением толпы. Журналисты, камеры, диктофоны — они щёлкали и писали, пытаясь уловить каждую эмоцию обвиняемого, но никто не мог решить: холоден он или сломлен? Хисын встаёт, взгляд скользит по залу, задерживается на журналистах. Обречённость в его глазах сковывает весь зал, он устало произносит: — Спасибо, ваша честь. Не ожидал, что дело будет таким громким… Но ещё больше не ожидал увидеть здесь такое количество людей. Я не сожалею о содеянном. Если бы была такая возможность, я бы избавился от своего отца ещё лет десять назад. Мои родители не были хорошими людьми и вырастили настоящего ублюдка… Судья поднимает руку и стучит: — Ли Хисын, вы находитесь в зале суда, следите за своей речью. — Извините, — обращается к судье, а затем продолжает. — В этом зале нет родственников моего отца. Никто его не любил. Никто. Он заслужил всю ненависть, которую когда-либо вызывал… Челюсть Хисына сжимается, взгляд падает на пол, и заметная дрожь пробегает по плечам. Каждое слово даётся ему с трудом, словно он переживает всё заново: — Моя мать… — Хисын глубоко вздыхает, прикрывая веки. — Она пыталась любить меня, хотя сама была сломана. Иногда её глаза светились теплом, и я верил, что есть хоть какая-то надежда… Но отец… он не давал нам ни минуты покоя. Он ломал её, ломал меня… ломал всё, что мы пытались сохранить. Голос Хисына становится блеклым, еле слышным, но слова пронизывают всех присутствующих: — Она повесилась из-за него. Я видел её последние минуты, они не отпускает меня до сих пор. И я ненавижу его за это. Я ненавижу его всем сердцем, всем, что осталось во мне после этих лет боли. Он опускает голову, сжимая кулаки, и с трудом произносит: — Я пытался уйти сам… Я пытался умереть, чтобы хотя бы часть этой боли перестала быть моей. Но он не дал мне шанса. Мир не дал. И тогда я понял, что остался один в этом аду. Зал замер. Даже камеры, щёлкающие где-то в углу, словно прижались к стенам, чтобы не нарушать тяжёлый монолог. — Я рос в доме, где моё имя никогда не звучало ласково. Где мать могла вспомнить, что она меня любит, только во вспышках тепла, а в остальное время — холод. Где отец называл меня ублюдком чаще, чем по имени... Хисын криво усмехается, поворачивает голову в сторону Сонхуна и медленно поднимает руку, указывая на него пальцем: — Видите того парня? — голос полон горького восхищения. — У него есть всё. Настоящая семья, которая его любит. Работа, ради которой он просыпается по утрам. Вера в справедливость, которую никто и ничто не смогло выбить из него, — он опирается об стол, напряжённо сжимая зубы. — Я всегда ненавидел таких. Счастливых. Целостных. Правильных до тошноты. Тех, кто даже не понимает, насколько им повезло. Он идёт по жизни, как будто она ему что-то должна. Всё знает, во всё верит. И при этом ещё ухитряется быть хорошим человеком. Ты бесишь меня одним фактом своего существования, Пак Сонхун. Ты мудак конче— — Ли Хисын! — стук молотка прерывает его. — Следите за выражениями! — Извините, ваша честь, — он выравнивает голос и продолжает. — Пак Сонхун, запомни одну вещь, если ты хоть пальцем тронешь этого щенка под твоим боком… Я найду путь к тебе. Даже сквозь бетон, решётки и охрану. Я вырою себе дорогу из ада, лишь бы закопать тебя живьём, чёртов муда— — Ли Хисын, ещё одно нецензурное выражение, и вы лишитесь права на последнее слово, — строго предупреждает судья. Хисын опускает глаза в пол, сжимает кулаки, а потом снова поднимает остекленевший взгляд и медленно продолжает: — Простите, ваша честь. Я продолжу... Пожалуй, у всех были друзья. Почти у всех. Меня всегда обходили стороной, — голос становится тише, он стесняется собственного прошлого. — В школе все знали, что моя мать выбрала петлю, а не меня. Одноклассники считали меня странным и неприятным, хотя я очень старался подружиться с ними. В университете ходили слухи, что мой отец ведёт грязный бизнес и я иду по его стопам. Люди предпочитали обходить меня так же, как обходят мусорные завалы на улице. Он указывает на поникшего Рики, расплываясь в грустной улыбке: — Но вот тот выбеленный японец стал моим другом. Единственным человеком, кто смог пройти мимо слухов и увидеть меня, — его глаза теплеют, но в них прячется сожаление. — И мне правда жаль, что он так и не узнал, насколько сильно я дорожил нашей дружбой. Что для меня он был всем тем, чего мне всегда не хватало. Ники опускает голову, зубы впиваются в дрожащую губу. Он пытается сдержать всё — воспоминания, привязанность, страх потерять человека, которого он, сам того не понимая, давно считал братом. Хисын переводит взгляд на Сону. Тот замирает, боится дышать под тяжестью чужого внимания. — А вот тот смазливый парень… — смех срывается с губ, но в нём нет ни капли злобы. — Подними на меня глаза, Ким Сону, — когда их взгляды встречаются, Хисын выдыхает. — Ты, наверное, счастлив, что я наконец сгнию за решёткой. Но ты… ты ни в чём не виноват. Единственная твоя ошибка — ты слишком напоминал мне её. Мою мать. Такой же красивый, такой же упрямый, такой же стервозный. И я ненавидел тебя за это. За то, что ты живёшь. За то, что ты дышишь. За то, что ты мог бросить меня, как она. Прости меня, Сону. Прости за всё, что я сделал, пытаясь отомстить прошлому, которое мертво уже много лет... — печальная задумчивость сменяется искренней улыбкой, — А ещё я желаю тебе и Рики счастья, вы чертовски хорошая пара! Красноволосый делает глубокий вдох, пытается собрать в груди всю боль и всю любовь, которая осталась от жизни, которую ему так и не позволили прожить. Его глаза влажные, и уже устремлены на одного человека — единственного, ради кого он готов был бы пройти через всё заново. — Джеюн… — голос Хисына хрипит от отчаяния. — Джеюн-и… У тебя очень красивое имя, как и ты сам. Он зажмуривает глаза, кулаки непроизвольно сжимаются так сильно, что костяшки белеют. Больное воспоминание вспыхивает — мальчик, который мечтал услышать собственное имя из уст отца… хоть раз... без презрения. Но его продолжали называть ублюдком. Хисын выталкивает это из сознания и смотрит на того, ради кого стоит сейчас: — Но ещё страшнее то, что твоя красота не только внешняя. Ты красив внутри… там, где я давно уже превратился в гниль. Мы встретились не в том месте. И не в то время. И раз уж мне всё равно светит пожизненный срок, я должен признаться ещё в одном преступлении. По залу проходит бурная волна шока. Судья несколько раз резко стучит молотком, требуя тишины. Адвокат Хисына в отчаянии пытается жестом остановить его, но тот лишь качает головой: пусть правда будет сказана. — Я убил отчима Шим Джеюна. Точнее, я нанял людей, которые это сделали. И я ни единой секунды не пожалел об этом. Этот человек сломал жизнь восемнадцатилетнему парню, который должен был выходить на мировые ринги. Многообещающий боксер, чемпион крупных турниров лишился всего из-за какого-то наследства… Я наткнулся на него случайно, честно говоря, хотел пройти мимо, приняв за бездомного, но что-то меня остановило. Я видел, как его возвращали с того света. Его кости пришлось собирать заново. И где-то между жалостью и страхом за совершенно незнакомого парня, я внезапно понял, что он стал для меня дорогим человеком. Только с ним я узнал, что значит быть любимым. И именно поэтому жил в постоянном ужасе, что это счастье однажды исчезнет, как сон. Чтобы защитить Джейка, я убил чудовище, которое называло себя его отцом. Но затем я сам превратился в тень, преследующую его. Я каждую секунду боялся, что он уйдёт от меня, перестанет нуждаться, и этот страх довёл меня до попытки оборвать собственную жизнь… Я люблю тебя, Джеюн. Люблю всем сердцем. Всем, что у меня было и есть. И буду любить до конца своих дней. Он опускает голову и тихо завершает: — У меня всё, ваша честь. Джейк перестает дышать, пытается держать лицо, но глаза предательски блестят. Он крепче сжимает руку Сонхуна, как единственную опору, что удерживает его в реальности. Он не знает, что чувствует. Ярость? Обиду? Понимание? Любовь? Все эмоции смешались в колючий, оглушающий ком. Он поднимает на красноволосого заплаканные глаза, и шепчет: «Я прощаю тебя». Хисын шокированно ловит это беззвучное прощение. Неверие пронзает грудь, он задыхается от чужого милосердия. Мир сужается до одного-единственного человека на этой планете. Хисын готов вырвать собственное сердце голыми руками и положить ему на ладонь. Любовь сжимает его внутренности так сильно, что становится трудно даже просто стоять. Если бы не отец. Если бы не вечная трещина в психике, не холод детства, не страх, свившийся в нём гнездом… Он мог бы быть нормальным. Он мог бы быть счастливым. Они могли бы быть счастливы. Хисын видит в Джейке всё то, что он потерял ещё задолго до того, как понял, что в нём тоже есть сердце. Почему, когда он наконец научился любить… Он уже не имел права на любовь? Судья медленно поднимается, снимает очки и смотрит на подсудимого и публику: — Ли Хисын, суд тщательно рассмотрел все обстоятельства вашего дела. Были учтены тяжёлые условия вашего детства, психологические травмы и экспертные заключения, подтверждающие наличие пограничного расстройства личности и комплексного посттравматического стрессового расстройства, сопровождающихся эпизодами депрессии и импульсивной агрессии. Суд признаёт, что на момент совершения преступления вы частично утратили способность контролировать свои действия из-за аффективного срыва, вызванного многолетним насилием. В связи с этим, — продолжает судья, — вам назначается обязательное психиатрическое лечение в специализированном медицинском учреждении. Цель лечения — восстановление психического здоровья и предотвращение дальнейшей опасности для общества. По факту совершённого умышленного убийства суд признаёт вас виновным. С учётом тяжести преступления и угрозы обществу, вам назначается пожизненное лишение свободы с правом обжалования данного приговора в установленном законом порядке. Вы вправе подать апелляцию в течение установленного срока, и этот суд обязуется рассмотреть её в соответствии с законом. До этого момента вы должны оставаться в компетентном лечебном учреждении под наблюдением психиатров. Заседание закрыто! — грохот молотка раздаётся в зале, и приговор вступает в силу. *** Постепенно жизнь снова приобретает очертания прекрасного будущего. Джейк получает тренерскую лицензию и теперь работает боксёром-инструктором в том же спортивном центре, где преподаёт Сонхун. Они встают вместе по утрам. Спорят, что на завтрак полезнее — овсянка или протеиновый батончик. Сонхун ворчит, когда Джейк ворует у него шарф, и краснеет, когда тот чмокает его в щёку перед дверью зала. Они слушают одну музыку по дороге, поют плохо, но громко. Смеются над глупостями, много гуляют… Стараются жить нормально. Только вот нормальность — вещь хрупкая. Старую квартиру пришлось оставить. Слишком много тёмных углов, где всё ещё мерещится Его тень. Слишком много звуков этажом ниже, где жил Ли Хисын… где Джейк слишком долго жил в страхе. Он старается верить, что однажды перестанет думать о Хисыне. Что память перестанет жечь. Но шрамы не исчезают — они просто перестают кровоточить. Иногда он просыпается среди ночи — сердце колотится, дыхание хрипит. Кажется, кто-то стоит над ним. Кажется, сейчас снова разожмутся пальцы вокруг его горла. Кажется, что Сонхун может быть следующим. Пак никогда не упрекает. Никогда не злится. Он просто обнимает его и шепчет в волосы: — Ты в безопасности. Он гладит Джейка по спине, пока тот не перестанет дрожать. И даже когда Шим успокоится — не отпускает ещё долго. Однажды посреди парка, Джейк внезапно замирает. Смотрит на какого-то незнакомца в толпе. И бледнеет, будто увидел призрака. В тот день, когда случилась паническая атака — прямо среди улицы — Сонхун подхватил его, крепко прижал, согревал руками, голосом: — Слышишь меня? Дыши со мной. Я с тобой. Я не дам никому тебя тронуть. Никому. Когда они возвращаются домой, Сонхун мягко настаивает на терапии. Он говорит спокойно, но чувствуется беспокойство — как будто он боится, что потеряет Джейка не физически, а ментально. — Ты так много выдержал… — шепчет он. — Позволь кому-то помочь тебе кроме меня. И Джейк соглашается. Год терапии проходит как медленный, трудный подъем по лестнице, ведущей из темноты. Иногда он падает. Иногда хочет всё бросить. Но каждый раз, когда он поднимает глаза — Сонхун подбадривающе улыбается. На годовщину их совместной жизни в новой квартире Пак дарит ему боксёрские перчатки — лёгкие, белые, с именем на лямке: — Ты сильнее, чем думаешь. Но ты не обязан быть сильным один. Джейк едва удерживается, чтобы не разрыдаться. И однажды утром, когда он смотрит на сонно потягивающегося Сонхуна, на мягкие складки простыни, на солнечный свет, падающий на их кровать… Он понимает: сердце перестало быть пленником. Он готов. Готов пройти туда, где всё началось, и где всё должно закончиться. Сонхун целует его в висок, прежде чем спросить: — Ты уверен? — Да. Мне нужно убедиться, что он больше не опасен. «И что моё прошлое точно осталось в прошлом...» Они едут молча. Джейк нервно перебирает пальцы Сонхуна, смотря в окно. Пак же сжимает его руку: без слов, но с бесконечной поддержкой. — Если тебе станет тяжело, мы сразу уедем, — говорит Сонхун, поднося губы к его виску. — ясно? Джеюн кивает, но руки всё равно дрожат. Когда серое здание возникает впереди, воздух становится гуще. Пак первым выходит из машины и обходит её, чтобы открыть дверь Шиму. Пальцы ласково ложатся на его щёку: — Ты уже победил. Как бы ни прошёл сегодняшний день. На стойке посетителей сидит офицер — крупный мужчина с уставшим взглядом. Он принимает документы и хмурит лоб. — Мы пришли к Ли Хисыну, — говорит Сонхун, обнимая Джеюна за плечи. Офицер долго смотрит на бумагу. И когда он поднимает голову, Джейк чувствует, как что-то холодное ползёт по позвоночнику. — Вам придётся написать заявление о корректировке визита, — наконец произносит мужчина. — Почему? — не понимает Шим. — Встреча больше невозможна. — Но… разрешение действует ещё полгода… — Нужно было приходить раньше, — пожимает плечами мужчина. — Повесился ваш Ли Хисын. Недели две назад. На собственной рубашке. Удивительно, конечно… но справился, чёртов псих. Джейк отступает назад, губы размыкаются, но ни звука. Воздух не входит в лёгкие. Сонхун хватает его прежде, чем тот падает. Шим судорожно вцепляется в его футболку и захлёбывается от подступающих слёз. — Эй-эй-эй… — Пак прижимает его к себе. — Дыши. Пожалуйста, дыши! — Я… я просто хотел сказать ему, что простил… — слова рвутся сквозь рыдания. — Что я не держу зла… И что… что я тоже любил его… — Шим зажимает рот ладонями, пытаясь удержать сердце, которое вырывается из груди к тому, кого уже нет. Прощение — это нестерпимая боль, особенно когда произнести его больше некому.