My Jake

— Что Хисын хотел? — спрашивает Ники, выходя в гостиную с полотенцем на плечах. Его платиновые волосы ещё влажные после душа, а на лице играет расслабленная улыбка. — Ты же успел поднять? — Рики, присядь, пожалуйста, — голос Сону звучит непривычно понуро, без своей обычной лёгкости и игривости. — Нам нужно поговорить… Я больше так не могу. Японец тут же напрягается. Его улыбка гаснет. Он откидывает полотенце на спинку дивана и садится напротив Кима в кресло, не сводя с него взгляда. — Что происходит? — Ники замечает, как побелело лицо Сону, как дрожат его пальцы, сжимающие ткань подлокотника. Нишимура пододвигает кресло ближе, сокращая дистанцию. — Он тебе что-то сказал? — Ты такой хороший, — вдруг срывается Сону, наклоняясь вперёд. Его ладони обхватывают лицо японца, большие пальцы мягко упираются в скулы. Взгляд Кима отчаянный, наполненный болью и мольбой. — Я тебя так сильно люблю, мой тигрёнок. Ты даже не представляешь, насколько... — Я тебя тоже, — Ники сглатывает, вместе с непониманием ситуации нарастает и тревога. — Сону, ты пугаешь меня. Что случилось? Ким закрывает глаза, собираясь с силами, а потом едва слышно шепчет: — Ники… помнишь, я рассказывал тебе про своего бывшего? Про психа, который избивал меня и держал взаперти? — Такое невозможно забыть, — сквозь зубы выдыхает Нишимура. Его челюсть сжимается, глаза темнеют. Он инстинктивно притягивает Кима ближе, усаживает его к себе на колени и обхватывает за талию, словно боится, что тот снова попадёт в прошлое. — Зачем ты заговорил об этом уроде? — Потому что Эван… — Сону сглатывает, губы дрожат, но он знает, что должен признаться. — Это был Ли Хисын. — Чёрт возьми, что?! — низкий голос японца срывается на рык, он скидывает парня с колен. Сону в отчаянии прикладывает ладонь к его губам, умоляя выслушать. — Подожди… пожалуйста, дай мне договорить, — глаза Кима блестят, он едва сдерживает слёзы. — Это ещё не всё. Я… я соврал тебе. Я говорил, что подрабатывал моделью… Но на самом деле я… я работал в борделе, — его плечи опускаются под тяжестью невыносимого стыда. — Хисын вытащил меня оттуда, но только для того, чтобы держать в ещё худшей неволе. Он — чудовище, Рики. — Всё это время ты врал мне? — Ники даже не смотрит на Сону, он тонет в разочаровании. — Мне так стыдно, — шепчет Сону, закрывая лицо руками. — Но больше всего я боюсь, что ты отвернёшься. Если ты после этого не сможешь смотреть на меня… я пойму. — Почему ты признался сейчас? — Я хотел, чтобы правду ты узнал от меня, а не от Хисына. — Мне нужно поговорить с ним, — произносит Рики так холодно, что у Сону по спине пробегает дрожь. — Не смей никуда уходить. Слышишь? Сиди и жди меня. — Рики… — голос Кима ломается, в нём слышится страх. — Только не делай глупостей. Японец уже не слушает. Его движения быстрые, резкие: он натягивает куртку, хватает ключи со стола, словно каждое лишнее движение отнимает у него драгоценное время. Сону остаётся стоять посреди комнаты, с вытянутой рукой в пустоту. Ники спускается по лестнице, каждая жилка в его теле пылает гневом. Он садится за руль, поворачивает ключ зажигания и тут же выжимает газ до пола. Машина взрывается рёвом мотора, срывается с места. Светофоры, перекрёстки, гудки — всё сливается в размытую картину. Ники хочет разорвать Хисына в клочья, плюнуть ему в лицо и навсегда похоронить его как своего друга. Но то, что он видит у двери квартиры, заставляет его остолбенеть. — Что… что здесь происходит? — голос тонет в шуме. Рики делает шаг вперёд, но его отталкивают назад, закрывая проход. Несколько врачей в белых халатах, полицейские, соседи, выглядывающие из-за дверей. Гул голосов, шаги, звон приборов. И среди этой суматохи выносят носилки... На них лежит Хисын. Его кожа мертвенно-бледная, губы посинели, глаза закрыты. Он кажется не человеком, а восковой фигурой. Мир вокруг Рики теряет чёткость. Минуту назад в его голове гремела ярость — слова, которые он хотел бросить Хисыну в лицо, удары, что он был готов нанести. Но теперь… теперь всё это прошло. Ники видит друга, в котором будто уже не осталось жизни. — Отойдите, — строго бросает один из медиков, и Ники даже не замечает, как тот кладёт ладонь ему на плечо, отталкивая. — Хисын… — Ники выдыхает и, сам не понимая зачем, бормочет вполголоса. — Хисын, только не смей… не смей умирать, слышишь? На секунду кажется, будто губы Хисына дрогнули. Может, это иллюзия. Может, остаточный нервный тик. Но сердце Ники начинает биться сильнее. Полиция переговаривается с врачами, кто-то что-то записывает в блокнот, соседи шепчутся в коридоре о том, что Хисын наложил на себя руки. Ники становится не по себе. Всё сливается в ненужный, серый шум. Для Нишимуры существует только одно: тело на носилках, которое выносят через дверь. Лифт со звоном закрывается, унося Хисына вниз. Он ещё жив... Ники срывается на бег по лестнице, сердце грохочет так громко, что заглушает все посторонние звуки. Он успевает заметить, как санитар с врачом закатывают носилки в карету «скорой помощи». Сирена взвывает, и машина рвётся с места. Не думая, Ники бросается к своей машине, и, нарушая все правила, выезжает за «скорой», держась почти вплотную к её корме. Каждая минута пути тянется вечностью. Наконец, «скорая» резко сворачивает к городской клинике, и японец едва успевает затормозить следом. Машина встаёт, фары выхватывают из темноты фасад больницы, двери «скорой» распахиваются. Хисына заносят внутрь. Ники на мгновение застывает у дверей, а потом решительно рвётся следом. Его не останавливают, видимо, принимают за родственника. Он шагает за носилками, пока те не скрываются за створками операционного блока. Красная лампочка вспыхивает над дверью, доступ закрывается. Оставшись в коридоре, Ники ловит взглядом медсестру, проходящую мимо: — Скажите… что с ним? — Критическая потеря крови, — спокойно отвечает она. — Похоже на попытку суицида. — А парень, с которым он жил… Джейк Шим. Его привозили? — Нет. По этому адресу доставили только одного человека, — вежливо говорит женщина и скрывается за поворотом, оставляя его с ещё большим чувством беспомощности. Ники бьёт кулаком по стене. Боль отдаётся в костяшках, но это ничто по сравнению с тем, что жжёт внутри. «Если Джейка здесь нет… то где он?» Японец садится на жёсткую скамью у двери реанимации. Пластиковое сиденье давит в спину, но он даже не двигается. В ушах звенит равномерный писк аппаратов за дверью, доносящийся, когда кто-то входит или выходит. Хисын борется за жизнь. Потеря крови критическая. Врачи шепчутся о переливании, о том, что «шансов мало», о том, что «главное сейчас — стабилизировать дыхание». «Шансов мало», — эти слова, словно иглы, застревают в голове Ники. Он не понимает, что чувствует. Он склоняется вперёд, упирается локтями в колени, ладонями сжимает виски. Закрывает глаза и видит лицо Сону, заплаканное, дрожащее, и слышит те слова: «Это был Хисын…» Часы тянутся. Минуты растягиваются вечностью. Каждое открытие двери заставляет его вздрагивать. Каждый раз он надеется услышать: «Состояние стабилизировалось», но врачи проходят мимо, переговариваясь сухими терминами. Наконец, хирург выходит, держа в руках окровавленные перчатки. Он бросает быстрый взгляд на Ники, словно проверяя, не спит ли он, и спокойно произносит: — Состояние тяжёлое. Мы сделали всё, что могли. Ники встаёт на ноги. Он подходит к маленькому окошку в двери реанимации и прижимает лоб к холодному стеклу. Там, за стеной, под трубками и проводами, лежит Хисын. Его грудь еле заметно поднимается и опускается. Вены проткнуты катетерами, рядом капельницы. Он выглядит не демоном, не мучителем, каким Рики всегда представлял бывшего Сону. Он выглядит сломанным человеком. Почти мёртвым другом. — Не смей, — шепчет Рики, сжимая кулак. — Не смей умирать. Японец даже не замечает быстрых шагов в коридоре, пока рядом не падает хрупкая тень. — Рики! — обеспокоенным голосом зовёт Сону. — Что ты здесь делаешь?.. — голос японца жёсткий, но в нём отчётливо звучит усталость. — Я же сказал, жди меня дома. — Я не смог, — Сону садится рядом на скамью, сжимает ладонь парня своими тонкими пальцами. — Я не мог сидеть и просто ждать, я бы сошёл с ума… Я хочу быть рядом с тобой. Ники хочет возразить, но вместо этого только тяжело выдыхает и крепко сжимает его пальцы в ответ. Впервые за долгие часы ему становится хоть немного спокойнее. — Что с ним? — Сону кивает на дверь реанимации. — Ты просто написал, что находишься здесь... Я так испугался, думал, с тобой что-то случилось. — Он в коме, — коротко отвечает Ники, опуская глаза. — Потерял слишком много крови. Врачи говорят… может не выкарабкаться. Сону замирает, крепче прижимаясь к нему, и в его глазах отражается хаос. И тень старой боли, той, что он годами прятал в глубине души. — Рики… — Сону шепчет едва слышно, закрыв глаза. — Обещай, что бы ни случилось… мы не потеряем друг друга. Ники прижимает его голову к плечу и кивает. *** Джей встречает их у себя так радушно, что Джеюн смущается, чувствуя себя неловко. Он привык к напряжению, к недосказанности, к чужим взглядам, в которых всегда искрилось либо презрение, либо жалость. А тут просторный, стильный кабинет в светлых тонах, запах свежесваренного кофе и статная фигура Чонсона, чьё одно лишь присутствие заполняет всё пространство. Джейк украдкой косится на Сонхуна: «Он реально дружит с таким человеком?..» И только теперь ему до конца становится понятно, почему Пак говорил: «Джей — человек, который может разнести любого в этом городе». Смотря на спокойную уверенность в каждом движении и стальной блеск в глаз Джея, Джеюн верит. Этот человек действительно способен уничтожить Ли Хисына, если понадобится. Стол заполняется бумагами, и начинается монотонная, но важная процедура: подписи, анкеты, копии. Всё это кажется бесконечным. Джейка тут же фотографируют прямо в кабинете — на будущий паспорт. В объективе камеры он выглядит слишком серьёзным, но всё рушится, когда Сонхун начинает спорить с Джеем по поводу какого-то пустяка. Их перепалка напоминает драку двух котов: то фыркают, то кидаются язвительными комментариями. Джеюн с трудом сдерживает смех, пряча улыбку в ладони. Шим почти ничего не понимает, но чувствует себя частью чего-то важного. Он ставит подписи на бумагах, не задавая вопросов, полагаясь на Сонхуна, который всё это устроил ради него. — Даже не знаю, как начать… — медленно произносит Чонсон, откладывая ручку. Его взгляд становится тяжёлым, он решается сказать что-то важное. — Пожалуй, нужно было начать с этого. По просьбе Сонхуна мои люди разыскали твоего отчима. Джейк застывает. Рука, державшая ручку, немеет. — Что?.. — шёпотом переспрашивает Шим, не веря, что расслышал правильно. — Его убили, Джейк, — твёрдо говорит Джей, не отводя глаз. — Ты единственный близкий родственник. Всё, что принадлежало ему, перейдёт к тебе. Точнее, к тебе вернётся всё, что он отобрал. Но этот процесс займёт какое-то время. У Джейка темнеет в глазах. — Когда?.. — голос Шима звучит чужим, сухим, как будто выжженным. — Кто его убил? — 27 декабря. — Это же… — Джейк осекается. Его дыхание сбивается, руки дрожат. 27 декабря — именно в тот день его избили, именно тогда он лежал на улице, залитый кровью, и именно тогда Хисын нашёл его. — Как это произошло? — его голос срывается, он едва выдавливает слова. — Его нашли с перерезанным горлом, — сухо произносит Джей. — Кто это сделал, неизвестно... Но всё указывает на работу одной из криминальных группировок. Джеюна пронзает холод. Его начинает трясти, мелко и неуправляемо. Все эти месяцы он жил в страхе перед человеком, которого уже не существовало. Боялся звонков, шагов за спиной, теней в окнах. Боялся угроз, которыми Хисын умело манипулировал, говоря, что отчим рядом, что он вернулся, что вот-вот появится. А на самом деле… этот человек был мёртв с того самого дня. Хисын лгал. Цинично, холодно, искусно. Он держал Джейка в узде, подпитывая его старые травмы, вбивая в голову страх, который каждый раз сковывал его изнутри. Он сам называл имя отчима, он сам пугал его вещами, якобы переданными «от него». Он врал, что встречался с ним, что тот хочет вернуть «своё». Всё это — ложь. Джейк ощущает, как внутри него рушится целый мир. Его сердце колотится так быстро, что кажется, оно разорвёт грудь. Он вцепляется в край стола, чтобы не упасть. Перед глазами мелькают картины: лица тех отморзков, кровавые пятна на асфальте, холодные руки Хисына, обещающие защиту. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Сонхун. Джеюн резко отодвигает стул, так что тот с противным скрипом скользит по полу. Его ноги дрожат, совсем не держат, дыхание сбивается, превращаясь в судорожное всхлипывание. — Нет… нет, этого не может быть, — он трясёт головой, сжимает виски ладонями, словно пытаясь удержать мысли, которые разрывают его мозг на куски. — Всё это время… он… он говорил, что видел его! Что отчим следит за мной… что он приходил… Господи… — голос Шим ломается, и из горла вырывается сдавленный всхлип. — Какой же я идиот. Сонхун подскакивает со стула, обнимает Джейка за плечи, но тот дёргается, пытаясь вырваться. — Джеюн, тише, — шепчет Сонхун, крепко удерживая его, не позволяя рухнуть на пол. — Это конец. Слышишь? Тебе больше нечего бояться. — Но я боялся! Все эти месяцы! — Джеюн бьёт кулаком себя в грудь, почти рыдая. — Хисын заставил меня поверить, что я никогда не избавлюсь от него! Что он придёт за мной! Каждый день… каждую ночь! Слёзы жгут его глаза, катятся по щекам, но он не пытается их остановить. Вся эта боль рвётся наружу, словно неумолимая лавина. Чонсон встаёт, его высокая фигура отбрасывает тень на стену. Он наблюдает за Джейком с ошарашенным лицом, но в глазах мелькает сочувствие. Джеюн стоит, вцепившись в чужую кофту, и постепенно его дыхание выравнивается. Слёзы всё ещё бегут, как остатки боли, утекающей вместе с каждым вдохом. Сонхун не отпускает его ни на секунду, удерживая в объятиях. Его ладонь всё так же лежит на затылке Джейка, движения мягкие, успокаивающие. — Всё будет хорошо, — произносит Пак, обнимая Шима. Джейк поднимает голову, и в его глазах — растерянность. Он хочет поверить, но страх всё ещё держит: — А если это ещё не всё? — голос дрожит. — Если Хисын… навредит тебе? Чонсон хмыкает. Он садится обратно за стол, но наклоняется вперёд, и его слова звучат слишком уверенно: — Если он попробует — он покойник. Я не позволю ни одному мерзавцу навредить моему лучшему другу. У тебя теперь есть защита, Джейк. И если ты решишь довериться нам, он больше никогда не сделает из тебя жертву. — Я хочу верить, — шепчет Джею. — Но я не знаю, как. Всё, что у меня было… всё оказалось ложью. Сонхун накрывает его пальцы своей широкой ладонью. — Тогда начни с малого. Верь мне. Остальное придёт. Джей, слушая это, улыбается уголком губ. Он давно заметил, что Сонхун по уши влюблён. Чонсон протягивает Джейку последнюю папку с копиями и по-доброму улыбается: — Всё, на сегодня хватит. Идите. Отдыхайте. На улице ночь уже полностью вступила в свои права. Город горит огнями — витрины магазинов, неоновые вывески, мягкий свет фонарей. — Домой? — спрашивает Джейк, глядя на Сонхуна. — Ты хочешь домой? — в ответ следует мягкая улыбка. — Или, может, хочешь немного погулять? Джеюн на секунду задумывается. Он не помнит, когда последний раз у него спрашивали о желаниях. Не приказывали, не требовали, а спрашивали. — Я не против. Сонхун кивает и ведёт его прочь от шумных улиц. Они сворачивают в сторону набережной, где вода отражает огни города. Здесь меньше людей, воздух свежий, пахнет рекой. Лёгкий ветер треплет отросшие волосы Джеюна, и он ловит себя на том, что дышит глубже. Они садятся на деревянную лавку. Внизу плескается вода, где-то вдали играет уличный музыкант на гитаре. — Знаешь, — говорит Сонхун, глядя на воду, — когда я был младше, я всегда приходил сюда. Даже когда было тяжело. Этот шум воды напоминал мне, что всё проходит. И боль тоже. Джейк слушает его голос, глубокий и уверенный, и чувствует, как его собственные мысли становятся яснее. — А если не проходит? — он поворачивается к Сонхуну, его глаза всё ещё красные от слёз. — Если прошлое всегда возвращается? Сонхун смотрит прямо на него. В его взгляде нет ни жалости, ни осуждения, только нежность. Он протягивает руку, осторожно убирает выбившуюся прядь волос с лица парня. — Тогда рядом должен быть кто-то, кто поможет тебе идти дальше, даже когда ты сам не веришь, что можешь. Джеюн сглатывает, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Но на этот раз это не от боли, а от чего-то нового, пугающего своей силой. — Спасибо... Сонхун поворачивается к нему и улыбается так, что у Шима перехватывает дыхание. — Ещё не за что, всё впереди. Они ещё долго сидят на набережной, слушая воду и уличную гитару. Но вскоре лёгкая прохлада заставляет Джейка поёжиться. — Замёрз? — сразу замечает Сонхун. — Немного, — признаётся Джеюн. — Тогда пошли. Знаю одно место неподалёку. Они идут по узкой улочке, мимо закрытых магазинов и тускло горящих фонарей, пока не оказываются у небольшой кофейни с деревянными ставнями и мягким светом внутри. На двери висит табличка «Открыто», и Сонхун берёт Джейка за локоть и ведёт внутрь. Внутри тепло и уютно: всего несколько столиков, на стенах фотографии старого города, в углу играет тихая джазовая мелодия. Бариста кивает Сонхуну, как будто они давно знакомы, и приносит два горячих напитка без лишних слов. — Ты часто сюда приходишь? — спрашивает Джейк, глядя, как пар клубится над чашкой. — Иногда. Когда хочу спрятаться от всего мира, — отвечает Сонхун. — Сегодня подумал, что это место нужно показать тебе. Джеюн опускает взгляд в кружку. От горячего шоколада поднимается сладкий запах, и ему становится по-настоящему спокойно. Он делает осторожный глоток, и тепло разливается по груди. — Странно… — он усмехается краешком губ. — Я чувствую себя будто в другом мире. Сонхун внимательно на него смотрит, чуть склоняя голову. — Может, тебе просто давно нужен был этот другой мир. Джеюн поднимает глаза и ловит искрящийся взгляд. — Сонхун… — голос Шима срывается. — Я… боюсь. Если я позволю себе… если вдруг это тоже отнимут… Пак тянется через стол, накрывает его руку своей ладонью. — Тогда давай не загадывать. Давай просто будем здесь и сейчас. Джейк сглатывает, пальцы дрожат, но он не убирает руку. И в этом простом прикосновении он чувствует больше, чем в любых словах. Они сидят так какое-то время, не нуждаясь в разговорах. Только редкие взгляды, робкие улыбки и музыка на фоне. Когда кофейня начинает закрываться, Сонхун встаёт, протягивает Джейку руку. Идти рядом с ним по ночному городу оказывается удивительно легко. Джеюн всё время смотрит по сторонам: огни витрин, редкие прохожие, свет луны, скользящий по крышам. И каждый раз, когда он переводит взгляд на Сонхуна, его сердце неловко подскакивает. — У тебя шаги стали другими, — замечает Сонхун с лёгкой улыбкой. — А? — Джейк моргает. — Когда мы только познакомились, ты ходил так, как будто готов был убежать в любой момент. А сейчас идёшь спокойно. Джейк смущённо опускает взгляд на чужие кроссовки. — Может, потому что я не хочу убегать... И твои кроссовки мне немного велики, далеко я не убегу. Сонхун смеётся и обещает, что завтра они пойдут по магазинам, чтобы Шим больше не таскал его вещи. Через час они уже оказываются дома. В квартире стоит особая тишина — не пугающая, а домашняя, будто стены сами обнимают их. Часы идут медленно, и с каждым мгновением Джеюну становится чуть легче дышать. Они оказываются в одной постели почти незаметно: сначала разговор на кухне, потом плед, который Сонхун накинул Шиму на плечи, потом случайное прикосновение, а потом естественно — шаг в комнату, шуршание простыней, два силуэта рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы слышать дыхание друг друга. Джейк сначала весь в напряжении: плечи чуть приподняты, пальцы сжаты в кулаки, даже ноги готовы сорваться. Тело помнит слишком много тревоги, как будто это единственный знакомый язык. Но Сонхун не делает ни одного резкого движения, спокойно дышит, и это дыхание постепенно становится музыкой, которой Джейк подчиняется. — Сонхун? — шёпот растворяется в темноте. — М-м? — откликается Пак лениво. — Почему ты не спишь? — Если я засну… ты не уйдёшь? — Нет, — ответ звучит уверенно и просто, Сонхун не оставляет места сомнениям. — Буду здесь, пока ты не захочешь иначе. Джейк осторожно поворачивается лицом к нему и почти утыкается носом в плечо. Тепло чужой кожи, запах знакомого парфюма, ритм сердца рядом — всё это оказывается слишком близко. — Мне же не кажется… — он запинается, а затем слова вырываются сами. — Тебе нравятся парни? — О чём ты? — в ответ раздаётся сонное бормотание Сонхуна. — Какие парни? Джейку приходится собрать всю смелость, что у него есть, чтобы спросить: — Я тебе… нравлюсь? На секунду тянется тишина, которая кажется вечностью. И вдруг Сонхун усмехается. Не громко, но так задорно, что Джеюн моментально чувствует себя глупым. Щёки вспыхивают жаром, горло перехватывает. Он уже готов поспешно отмахнуться: пошутил, сказал ерунду, не принимай всерьёз… Но не успевает. Сонхун оказывается сверху, склоняется так близко, что тёплое дыхание касается губ Джеюна. — Нравишься ли ты мне? Даже не знаю... Лицо Сонхуна подсвечено тусклым светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь занавеску. Шим пытается рассмотреть выражение его глаз, но теряется — слишком много эмоций. — Да я давно уже по уши в тебя. «По уши… в меня?» — мысль не укладывается. Джеюн привык к тому, что его боятся потерять, что его контролируют, что держат цепко, как собственность. Но то, что говорит Сонхун — это не про контроль. И внутри него сталкиваются два голоса. Один, старый, отравленный: «Не верь. Слова ничего не стоят. Сегодня говорит, что любит — завтра бросит». Этот голос звучит как эхо Хисына, тяжёлое и омерзительное. Но другой, новый, тёплый, сильнее: «Посмотри, он рядом. Не трогает тебя без разрешения. Смотрит прямо в глаза, и ни разу не солгал. Разве ты не чувствуешь?» Джеюна боится пошевелиться, щёки горят, дыхание сбивается, и каждый вдох Сонхуна словно касается его самого. — Ты… правда? — Правда, — отвечает Сонхун, низко, уверенно, — я правда влюблён в тебя. И этого достаточно, чтобы остатки сомнений Шима разлетелись в прах. Джеюн резко тянется вперёд, и их губы сталкиваются. Сонхун отвечает сразу, его пальцы с силой обхватывают затылок парня, углубляя поцелуй. Их дыхания сбиваются, смешиваются, и уже невозможно понять, кто из них жаднее. Мир вокруг исчезает, остаётся только это безумное притяжение. Поцелуй становится всё глубже, всё страстнее. Их тела сами тянутся друг к другу, пытаются стереть между собой любое расстояние. — Чёрт… — выдыхает Шим. — Что мы делаем? — Любим друг друга? — Сонхун усмехается, тяжело дыша, и, склонившись снова, касается его губ ещё раз. Поцелуй не заканчивается. Сдержанность рушится, будто её никогда не существовало. Пак срывает с Шима остатки сомнений так же легко, как пальцами скользит по его талии, поднимаясь выше. — Сонхун… — голос Джеюна срывается на полустон, — ты мне тоже нравишься. — Не думаю, что ты мне просто нравишься, — хрипит Пак, прижимая его к себе. — Я тоже... Джейк чувствует, как сильные руки скользят по его спине, как тепло Сонхуна обжигает, и в этот момент он не боится собственной уязвимости. Он отпускает её, полностью, без остатка. Позволяет себе быть желанным. Позволяет себе хотеть. Одежда мешает, становится лишней. Их движения торопливы, неровны, но в них нет неловкости, есть только безумное стремление быть ближе. И когда обнажённые тела наконец сливаются воедино, это похоже на что-то умопомрачительно прекрасное. Комната дышит жаром, их дыхание — одно на двоих. Всё волшебство момента внезапно рвётся звонком телефона. Экран высвечивает имя «Ким Сону». Сонхун уже понимает, что-то случилось. Он нехотя берёт трубку: — Алло? — Сонхун… Хисын пытался покончить с собой. Он на грани, врачи говорят, может не дожить до утра. Сонхун резко садится, так, что Джеюн почти падает с него, ошарашенно глядя снизу вверх. — Что? — переспрашивает Пак. — Как это произошло? — Подробностей мало. Я в больнице с Ники. Думаю, Джейку тоже стоит быть здесь. Звонок обрывается.