No matter what you say

      Когда ты подросток, многие вещи в жизни воспринимаются довольно критически. Неудачи переживаются тяжелее любого апокалипсиса и в минимальной степени сравнимы разве что с гравитационным коллапсом, а приятные события заставляют буквально подпрыгивать до небес и хотеть обнять весь мир. Но Джерарду Уэю кажется, что его удел — исключительно переживание космических катастроф. Без радуги, моря радости и невиданного счастья.       В своей жизни Джерард особенно сильно ненавидит две вещи — свое тело и Кристину Агилеру, мелькающую на телеэкране своими идеальными животом, бедрами и руками и поющую о том, что все кругом красивые, и неважно, что говорят другие. «Побыла бы ты мной», — обычно думает в такие минуты пухлый шестнадцатилетний Джи, щелкая пультом, чтобы переключить музыкальный канал, на котором с утра пораньше в очередной раз зачем-то запустили это старье. Без злости, но мысленно поправляя начинающую в такие минуты сползать с плеч железобетонную плиту с надписью «самокритика», день ото дня все сильнее вдавливающую его в землю и мешающую видеть в себе что-то, достаточное для того, чтобы перестать считать себя унылой, малосимпатичной бездарностью. А затем уплетает заботливо и с любовью приготовленные бабушкой оладьи с черносмородиновым джемом, перебивающим четко ощущающийся в такие моменты у корня языка привкус сожаления о том, что вообще взял в руки эту тарелку с пышной, чертовски вкусно пахнущей выпечкой, и идет в школу.       Учебные дни — это всегда беспросветная тоска, и когда очередной из них заканчивается, Джерард просто идет по улице, разжевывая во рту ментоловую жвачку, гранулы которой похрустывают на зубах, и думает о том, что Вселенная несправедлива к нему. Он не хотел бы обижать ее или делать громких заявлений, возможно, лишь слегка привлечь ее внимание к своей несчастной, не в меру пухлой персоне. Просто потому, что когда ты — подросток, закопавшийся в своих комплексах настолько, что пространство вокруг напоминает глубокий колодец, а сквозь подошвы кед вот-вот начнут просачиваться грунтовые воды разочарования в себе, хочется, чтобы эта самая Вселенная хоть раз дала тебе знак, — какой угодно, — что ты не один, уныние не беспросветно, а счастье не за горами.       От мыслей об этом его отвлекает шелест шин по асфальту. Джерард поворачивает голову и видит, как приближающийся к нему пикап передними колесами уже практически тонет в огромной, на половину первой полосы, луже. Он делает прыжок и, как истинный король неуклюжести, врезается носом во внезапно открывшуюся стеклянную дверь. Она возвращается на место очень медленно, и вместо того, чтобы выдохнуть, чертыхнуться, гневно провожая взглядом человека, который стал причиной столкновения его носа с прочным и толстым стеклом, или, на худой конец, просто посмотреть, не попала ли на него вода из лужи и в порядке ли его лицо, он пробегает глазами по прикрепленному к стеклу объявлению:       «Требуется помощник. Можно школьник или студент. Обращаться в магазин».       Брови Джерарда ползут вверх, а маленькие зубки прикусывают нижнюю губу. Он действительно не знает, расценивать ли это как знак от Вселенной, о котором он недавно просил, или же это обычное дурацкое совпадение, и ему следует просто вернуться домой и забыть обо всем об этом как можно скорее. — Эй, парень, все хорошо?       Дверь магазина снова открывается, и прямо перед Джерардом возникает молодой, примерно тридцати лет с хвостиком, мужчина с добрым и слегка обеспокоенным взглядом и чудной прической из мелких, торчащих во все стороны кудряшек. Он наполовину закрывает своей спиной объявление, на которое Уэй по инерции бездумно продолжает смотреть, и тот ловит его взгляд и оборачивается через плечо. — А, так ты по поводу работы пришел? — по-своему понимает причину этого стояния в ступоре мужчина, и Джерард округляет глаза.       «Почему бы и нет», — думает он, встряхивая головой, чтобы вынырнуть наконец из своих мыслей. Ведь если это и есть тот самый знак от Вселенной, о котором он так умолял, то зачем идти теперь ей наперекор? А если нет — лишние деньги еще никому не помешали, тем более что друзей или каких-то определенных хобби у него нет, и все, чем он занимается в последнее время — просто сидит в своей комнате, делает уроки или рисует линером и полупрозрачной акварелью изображения далеких галактик, выуживая из своего воображения картины не открытых еще туманностей. — Да-да, я по поводу работы, — отвечает наконец, стараясь говорить уверенно и прогоняя мысль о том, что если он не начнет соображать чуть быстрее, то вряд ли ему светит что-то, кроме: «Извини, парень, но ты слишком тормоз для этого». И выдыхает с облегчением, когда кудрявый расплывается в широкой улыбке и открывает перед ним дверь магазинчика. — Я Рэй, — представляется он. — Джерард, — Уэй серьезно нервничает, и его ладони потеют чертовски сильно, поэтому он поминутно вытирает их о джинсы. Его взгляд бегает по помещению, оформленному в теплых тонах и практически полностью уставленному стеллажами, и постерам, которыми буквально сверху до низу обклеено все пространство, свободное от этих самых стеллажей, за исключением потолка и пола. — Расскажи о себе, Джерард, — просит его Рэй, отворачивая его внимание от созерцания всего этого великолепия. — Все, что посчитаешь нужным. — Ну… эм… что ж… хорошо, — мнется Уэй несколько секунд, а затем выдыхает. — Мне шестнадцать, в апреле будет семнадцать, учусь в предпоследнем классе, не отличник, но и не двоечник. В свободное время сижу дома, слушаю музыку, рисую, ну и всякое такое, — пожал он плечами. — Ничего особенного, в общем.       Он заканчивает и напрягается, потому что если бы перед ним самим встал вопрос, принимать ли на работу человека, который может сказать о себе только это, то ответ был бы однозначно отрицательным. Чертово подсознание уже снова подкидывает ему картины того, как улыбка сходит с лица Рэя и он указывает ему на дверь, говоря при этом, что таким бездарностям вообще не место в этом мире, и уж тем более в его музыкальном магазине. И на языке, начиная с самого кончика, холодом так и оставшейся в его рту ментоловой жвачки начинает расползаться страх того, что ему сейчас откажут. — Звучит неплохо, — бодро произносит Рэй. — Когда сможешь приступить? — Ч-что? — чувство облегчения потоком свежего весеннего воздуха проникает в его легкие, заставляя их раскрыться и сделать глубокий вдох. Он просто не верит. Потому что это же он, Джерард Уэй. Какое «звучит неплохо»? Какое «когда сможешь приступить»? — Я спросил, когда ты сможешь приступить к работе?       «Ох, черт, черт, соберись, Джерард, он уже наверняка начал жалеть, что сказал это». Залепив себе хорошую ментальную оплеуху, такую, что в ушах зазвенело вполне по-настоящему, он, непонятно, то ли отвечает, то ли спрашивает: — Сегодня?       И со взглядом, полным надежды, но в то же время буквально кричащим: «Боже, что же я делаю?» смотрит на своего теперь уже точно босса. — Отлично, — просто соглашается тот, ни на секунду не переставая улыбаться и излучать дружелюбие. — Давай я тебе все здесь покажу. — … Здесь у нас классика, а это рок восьмидесятых, — Рэй проходит мимо полок, указывая на каждую рукой так, словно знакомит Джерарда со своими старыми приятелями, с которыми каждую пятницу ходит в бар. — Какие-то из них довольно редкие, какие-то можно купить без проблем, — продолжает он, пока Джерард с благоговейной улыбкой смотрит на пластинку The Stranglers и вовремя одергивает себя, понимая, что уже тянется пальцами, чтобы потрогать, и Рэй усмехается, заметив этот жест. — Трогать не запрещается, но аккуратно, — Джерард краснеет, понимая, что с его неловкостью аккуратно он может только смотреть, и то исключительно перед собой, но благодарно кивает головой и старается выдавить из себя улыбку. — Да не нервничай ты так, ты прекрасно со всем справишься, — Рэй хлопает его по плечу. — Когда мы только открыли магазин, я тоже страшно волновался, боялся, что буду тысячу лет искать, где что лежит, и первое время лажал ужасно. Но, как видишь… — Мы? — перебивает его Джерард, словно это было единственное, что волновало его в этот момент. Он так волнуется, что его мозг, кажется, решил перетасовать приоритеты, и вместо действительно важной информации цепляется теперь за что угодно постороннее. — Магазин принадлежит мне и моему другу, — поясняет Рэй под неуверенный кивок Джерарда. — Он и его группа сейчас в туре, но совсем скоро тебе выпадет возможность с ним познакомиться.

***

      Следующие восемнадцать рабочих дней проходят достаточно спокойно. На то, чтобы изучить каждое сокровище на каждом стеллаже, у Джерарда уходит около недели, и теперь он совершенно точно может заявить, что способен ориентироваться в небольшом пространстве магазинчика если не с закрытыми глазами, то с неплотно прикрытыми точно. Еще неделя уходит у него на то, чтобы перестать удивляться разношерстности посетителей, заглядывающих в магазин. Их достаточно много — приходящие в основном парами пожилые туристы, родители с детьми, мужчины в строгих костюмах, парни и девушки с цветными волосами и стайки девочек-школьниц, одетых в одинаковые джинсы-бананы, черные куртки и белые кроссовки. Оставшиеся четыре дня Джерард просто работает — приходит около двух и уходит в семь, когда основная волна посетителей, схлынув, оседает у проигрывателей, закрывая глаза и наслаждаясь музыкой обязательно (в воображении Джерарда) в полумраке собственных зашторенных комнат с мягкими диванами или кроватями и торшерами на невысоких тумбах. Он, несомненно, получает удовольствие от того, чем занимается, и все происходящее начинает практически напоминать идиллию.       Но на девятнадцатый день все рушится с медленным шорохом закрывающейся за Джерардом двери, негромким и почти синхронным стуком двух чашек о стойку с кассовым аппаратом и привычного: «Привет, Джерард!», сказанного Рэем. Потому что рядом с Торо стоит чертов мистер совершенство.       Джерард прежде не залипал на мужчин (да и вообще на что-либо, кроме свежих снимков, опубликованных NASA, или новинок в магазине комиксов), но теперь просто замирает на ходу, так и не опустив ногу на пол, потому что этот человек, безусловно, мог бы спасти мир своей идеальностью. — О, так ты и есть тот самый Джерард? — улыбается этот великолепный мужчина улыбкой, что ярче любых звезд в любой галактике, и Джерарду остается только кивнуть, потому что дар речи, равно как и возможность делать полноценные вдохи и выдохи, оказался утрачен им ровно в тот момент, когда он услышал из его уст свое имя. — Я Фрэнк Айеро, второй владелец магазина. Рэй, — тянет он, обращаясь к другу и с беспокойством глядя на замершего с абсолютно нечитаемым лицом Джерарда. — Ты ведь предупредил его обо мне?       Торо кивает, и Фрэнк аккуратно выбирается из-за стойки и медленно подходит к Уэю. — Эй, что с тобой? Дыши, Джерард, дыши, — он мягко сжимает его ладонь в своей, и это прикосновение действует на Джерарда словно дефибриллятор — на сердце, пейсмейкеры в котором уже не способны задавать ритм. Он вздрагивает и взглядом своих болотно-зеленых глаз смотрит прямо в тепло-карие, цвета лесного ореха и бабушкиного шерстяного пледа, в который она всегда укутывала Джи, когда тот, ребенком еще, простужался и пропускал школу, сидя на диване и медленно прихлебывая теплое, в керамической чашке с калифорнийским исполинским кактусом молоко. И дышит, теперь действительно дышит, словно его легкие наконец раскрылись. И, прикрыв глаза на очередном вдохе, выдает какое-то подобие улыбки. — Вот так, умница, — поощряет его Айеро тихим, спокойным голосом, все еще не выпуская его руки из своей. И этот контраст мягкой и теплой ладони и мозолистых пальцев вызывает у Джерарда искристую смесь эмоций на грани изумления и восхищения.       «Ответь уже ему что-нибудь. Не хватало еще, чтобы он посчитал тебя каким-нибудь недалеким идиотом», — ворчит где-то глубоко внутри голос разума, и Уэй внемлет ему, испуганный теперь тем, что, а вдруг он уже считает его таким? Иначе с чего бы эти касания и разговоры как с маленьким? Боже… Джерарду хочется провалиться сквозь землю, но перед этим нужно соблюсти формальности. — Спасибо, мистер Айеро, — первое, что произносит он, стараясь не смотреть на Фрэнка, который так и не отошел от него. — Я в порядке, и я правда Джерард («Уэй, это же очевидно, господи»), и Рэй действительно говорил о вас… — желание провалиться сквозь землю становится еще более непреодолимым, но ладонь Фрэнка, все еще сжимающая его собственную, заставляет его оставаться здесь, переживая весь этот позор. Он останавливает свою нелепую речь и выдыхает. — Сэр, мне наверное нужно работать. — Я не мистер Айеро и уж тем более не сэр, — Фрэнк, видя, как Джерард косится на свою ладонь, все еще сжатую его собственной, мягко отпускает ее, и она безвольно повисает вдоль туловища своего обладателя. — Просто Фрэнк, хорошо? — Д-да, хорошо, мистер Айеро, Фрэнк, — поправляет себя Уэй, запинаясь и краснея.       Краем глаза Джерард видит, как Рэй, который все это время стоял за стойкой, подперев голову рукой, смотрит на картину, разворачивающуюся перед его глазами, так, словно это какое-то развлекательное шоу по телевизору, и ухмыляется. И ему снова хочется провалиться на несколько метров вниз и закопаться, потому что, боже, какое же он посмешище. Но вместо этого он, изо всех сил стараясь не споткнуться, просто уходит в подсобку, чтобы оставить там свою куртку и рюкзак, и слышит за спиной шепот, который не может разобрать, но уверен, абсолютно точно уверен, что Рэй и Фрэнк обсуждают его, толстого, нелепого подростка, который, кажется, только что с первого взгляда совершенно безвозвратно втрескался в самого идеального мужчину во Вселенной.