No matter what you say

      Чертов мистер Айеро всегда улыбается.       Он улыбается Джерарду, когда тот входит в магазинчик, стягивая с головы капюшон парки с налипшими на мех снежными хлопьями, и в такие моменты Джерард чувствует себя одной из этих прилипчивых снежинок и готовится растаять вместе с ними, но не от почти горячего воздуха, нагретого старыми чугунными радиаторами, а от совсем другого, свинцово-тяжелого тепла, которое разливается по его телу, стоит ему на эту самую улыбку взглянуть.       Он улыбается, когда ловит взгляд Джерарда, украдкой смотрящего на него сквозь пустые пространства на стеллажах, ведь это всегда такое искушение — взглянуть на мистера Айеро — разочек, два, десять, пока он, склонившись над стойкой, заполняет очередные бумаги, или что-то наигрывает на гитаре, или читает. Потому что притягивает, как магнит, как сладкое на ночь, которое Джерард сам себе запрещает, и не дает успокоиться, забыть о том, что так хочется в который раз скользнуть глазами по этим прекрасным бровям вразлет, пушистым ресницам, идеальному носу и тонким губам. Только бы успеть, пока снова не застукали, пока не пришлось потупить взгляд, сделать вид, что смотрел-то вовсе не туда, не на этот шедевр, взгляд которого тут же теплеет, встречаясь с болотной зеленью, и пока по щекам не начал расползаться предательский румянец.       Он улыбается, подходя к Джерарду с кофе, который он сварил для него, потому что: «Уже почти шесть, а ты даже ни секунды не отдохнул». И сердце Джерарда пропускает не один, а, кажется, полсотни ударов, пока он как можно аккуратнее забирает своими толстыми, неуклюжими пальцами чашку с черным (как он узнал, что Джерард любит без молока?) кофе с тонким запахом корицы и ванили.       Джерард пытается убедить себя в том, что ему просто мерещится, что его неизменное и очень робкое: «Спасибо, мистер Айеро» раз за разом заставляет тускнеть озорные солнечные лучики в ореховых глазах, потому что: «Пожалуйста, Джерард, я же просил, не мистер». И к щекам снова приливает кровь, смешанная со стыдом за то, что огорчает, крадет свет из этих прекрасных глаз. Но не может иначе, потому что где он, а где мистер Айеро, имя которого — трепетно-елово-колючее, как морозный воздух в первый день Рождественских каникул, как манговый сорбет, который хочется держать на языке и смаковать, пока не растает и не стечет по горлу вниз.       Поэтому молчит. Старается улыбнуться, но не до ненавистных ямочек на пухлых щеках, и отхлебывает, запивая неловкость, самый идеальный кофе, приготовленный самым идеальным человеком для… него.       Он улыбается, прощаясь с Джерардом. И для Джерарда эта улыбка и его ставшее уже таким привычным «до завтра», сказанное с теплом и ноткой солнечно-апельсиновой грусти — не как простое брошенное Рэем «пока, Джи», которое он говорит, порой даже не отрывая головы от бумажных дел, которыми занимается по вечерам, а что-то настоящее, осязаемое. И эта прощальная каждодневная улыбка — как обещание, как ниточка в новый день, который никогда не наступит, если мистер Айеро не улыбнется ему перед тем, как он покинет магазинчик.       Он улыбается, медленно и неторопливо забираясь руками под толстовку Джерарда, скользя по ткани футболки и цепляясь за нее. Джерард чувствует прикосновения его широких и теплых ладоней так, словно на нем нет вообще никакой одежды — каждая клеточка его кожи трепещет, и это отдается звоном в ушах и легким головокружением. Он цепенеет, немеет кончиками пальцев и не может даже пошевелиться, чувствуя себя так сладко и так боязно. Он утопает в эмоциях, которые делают его глухим и слепым и заставляют концентрироваться только на прикосновениях, и возвращается в реальность лишь тогда, когда толстовка вместе с футболкой оказываются на полу рядом с его кроватью.       И улыбка на лице мистера Айеро, стоит его взгляду скользнуть по обнаженному по пояс телу Джерарда, тут же меркнет. Вместо нее появляются поджатые губы, наморщенный нос, сведенные к переносице брови и морщинка на лбу. Исчезает привычно счастливый блеск в тепло-ореховых глазах, и теперь Джерард видит в них лишь брезгливость. Отвращение. Неприятие. — Господи, — выдыхает мужчина его мечты, отшатываясь от Джерарда, как от прокаженного. — Какой же ты, — он вытягивает вперед руки, пальцами словно обводя контуры тела напротив себя, и долго подбирает слова, перед тем, как выплюнуть: — Мерзкий. Безобразный… Ты просто…       Джерард уже не слышит окончания этого «просто». Слезы застилают его глаза, ему кажется, что он слепнет, а затем и глохнет, потому что голову разрывает, а в ушах гудит, словно где-то рядом с ним взорвалась бомба. Он плачет во сне и, проснувшись, плачет тоже. Потому что совсем неважно, что этого всего не происходило в реальности, ведь даже ненастоящий мистер Айеро чертовски прав.       Остаток ночи он не может уснуть. А затем отказывается от завтрака, натягивает на себя свой самый мешковатый свитер и уходит в школу под обеспокоенные взгляды бабушки и младшего брата.       Все, о чем умоляет Вселенную Джерард в этот учебный день — чтобы уроки никогда не заканчивались. Теперь ему плевать на тычки и подколы одноклассников, он не видит и не слышит ничего вокруг, лишь раз за разом прокручивая в голове слова мистера Айеро, его взгляд, полный отвращения и его прикосновения, которые в реальной жизни, с его-то внешностью, ему не суждено ощутить никогда.       Он не идет на ланч, и Майки, который так и не дожидается старшего брата в столовой, в конце концов находит его под лестницей на первом этаже, где он просто сидит и рисует в скетчбуке гигантского осьминога, сжимающего своими щупальцами банку, в которой лежит и еле-еле бьется его израненное ночными переживаниями сердце. — Вот ты где, — Майкл плюхается рядом и тут же достает из рюкзака бумажный пакет. — Бабушка просила передать это тебе.       Джерарду даже не нужно разворачивать его — он и так чувствует запах свежей сдобы, корицы и сливочного крема — и от этого запаха у него, стой он на ногах, тут же подогнулись бы коленки. Живот предательски урчит, и Джерард кладет на него руку, а затем поворачивается к брату. — Она сказала, что ты должен взять это, и ее не волнует, что ты там снова себе придумал, — Джерард даже не успевает открыть рот, чтобы сказать, что он не будет, и под строгим взглядом младшего Уэя молча убирает пакет в рюкзак, уже заранее умирая. Потому что не обращать внимания на неземной аромат бабулиных фирменных булочек с корицей, которые лежат теперь в его рюкзаке, — задача если не невыполнимая, то трудная в самой крайней степени.       Но сегодня Джерард твердо намерен сопротивляться еде, и поэтому перед последним уроком он отдает бумажный пакет с самыми вкусными во всех известных галактиках булочками с корицей своей соседке по парте. Они не то чтобы дружат, но сегодня она дала ему списать тест по алгебре, к которому он был совершенно не готов, и это выглядит с его стороны как элементарная благодарность. Прежде практически безразличная к Джерарду Линдси Баллато недостаточно внимательна и сейчас и не догадывается, что это не жест признательности, но кричащего отчаяния. Всего лишь жалкая попытка стать чуть менее жалким, просто отказав себе в еде. Потому что стоит ему только подумать о ней, как перед глазами тут же предстают идеальные черты мистера Айеро, искаженные брезгливостью и отвращением.       Джерард приходит на работу почти в три — его энергии хватает лишь на то, чтобы еле-еле переставлять ноги, поэтому путь от школы до магазина занимает вместо обычных пятнадцати минут — тридцать четыре. Бубнит, не поднимая головы: «Простите, я опоздал» и плетется в подсобку, чтобы оставить там свои вещи. Фрэнк сегодня не улыбается ему — глаза потемнели от беспокойства, пухлые губы слегка поджаты, и весь его вид буквально кричит: «Джерард, что происходит?»       Джерард старается не думать об этом. И не смотреть в сторону мистера Айеро. Лишь с благодарностью принимает от Рэя очередные коробки с пластинками и начинает расставлять их по стеллажам. Он делает все медленно, надеясь при этом, что Рэй не взбесится из-за этого и не придаст ему ускорения каким-нибудь болезненно-унизительным способом. И благодарен ему за то, что он этого не делает, ни через час его по-черепашьи медленного труда, ни через полтора.       Когда из пяти коробок пустыми оказываются четыре, Джерард слышит за своей спиной тихие шаги и еще более тихое: «Джерард, у тебя все хорошо?». Он не хочет поворачиваться лицом к мистеру Айеро, потому что совершенно не уверен в том, что сможет и посмотреть ему в глаза, и соврать о том, что все в порядке. Поэтому, развернувшись вполоборота, бросает куда-то через левое плечо слабое: «Да, конечно, все нормально» и, молясь всем созвездиям, которые он знает, тянется к коробке, чтобы продолжить свое занятие.       Но его руку перехватывают теплые татуированные пальцы — ласково, но настойчиво, отчего по всему телу сразу разливается тепло, смешанное с уже знакомым покалыванием — словно всю его кровь заменили подогретой Кока-Колой, и теперь пузырьки углекислоты разбегаются по конечностям и щекочут в носу. — Я же вижу, что у тебя что-то случилось, — смотрит мягко и умоляюще и разворачивает Джерарда к себе, слегка потянув свободной рукой за плечо. Джерард ловит этот взгляд, и от всех эмоций в нем сердце его даже не сжимается, а буквально схлопывается, и он бледнеет и слабеет еще больше. Перед глазами начинают плясать черные мушки, но он все еще чувствует прикованный к себе взгляд мистера Айеро, который изучает его въедливо и пристально, словно пытаясь прочесть все, что находится сейчас у него в голове. — Тебе плохо? — молчание Уэя заставляет Фрэнка задуматься и присмотреться к нему еще внимательнее. Он покусывает губу, скользя взглядом по лицу Джерарда, а затем сводит брови домиком и выдыхает. — Зайка, ты сегодня что-нибудь ел?       Глаза Джерарда тут же распахиваются широко-широко, — то ли от невероятной, почти дьявольской проницательности Фрэнка, то ли от этого «зайка», — а губы приоткрываются в удивленную букву «О». Он не говорит ничего, но мистеру Айеро, похоже, уже и не нужен его ответ. Он просто тянет его за руку и ведет за собой в подсобку, усаживает на незанятый ничем табурет и достает из рюкзака небольшой сверток. — Это просто зерновой хлеб и авокадо, — он разворачивает крафтовую бумагу и протягивает Джерарду сэндвич, а сам поворачивается к стеллажу за бутылкой воды. Уэй мотает головой, отказываясь смотреть мистеру Айеро в глаза и все еще не понимая, как он, черт возьми, догадался. — Если ты не возьмешь его сам, мне придется кормить тебя.       В подтверждение своих слов Фрэнк тянется рукой и аккуратно приподнимает подбородок Джерарда указательным пальцем, а затем подносит к его губам еду. Джерард упрямо поджимает их и снова мотает головой, и Айеро разочарованно вздыхает, возвращает сэндвич на бумагу и откладывает его на ближайшую чистую поверхность. — Зачем, Джи? Кто-то что-то сказал тебе по поводу твоей внешности?       В его голосе теперь сквозит неподдельная горечь, и она иголками впивается в сердце Джерарда, которое и так уже за последние сутки пережило слишком много потрясений. Джерард не знает, что сказать, и не знает, как. Поэтому он просто берется за край своего серого мешковатого свитера и тянет его вниз, потому что ему кажется, что он сейчас уродливо топорщится на нем, открывая взгляду Фрэнка все несовершенства его фигуры, которые должен был хоть отчасти скрывать. — Послушай меня, — Айеро снова тяжело вздыхает и почти невесомым касанием прижимает теплую ладонь к щеке Джерарда, привлекая к себе внимание, а затем, когда их глаза наконец встречаются, мягко сжимает его пальцы своими. — Никому и никогда не позволяй говорить тебе, что с тобой что-то не так, слышишь? — Фрэнк выпускает его руки из своих и запускает пальцы себе в волосы. — Я знаю, что это прозвучит из моих уст странно и, наверное, неправильно, но я хочу, чтобы ты понял одну вещь.       Джерард втягивает носом воздух и внимательно смотрит, понятия не имея о том, что ему сейчас предстоит услышать.       И сердце его начинает трепыхаться, словно под перикардом вместо мышц бьют своими хрупкими крылышками два десятка маленьких колибри, когда до его ушей долетают тихие слова: — Ты самое прекрасное существо на этой планете. Ты невероятный. Такой, какой есть. И не позволяй никому заставлять тебя думать иначе.       Фрэнк мягко разжимает его руку и вкладывает в нее сэндвич, а затем выходит из подсобки, оставляя шокированного Джерарда наедине с порезанным на идеальные кусочки авокадо, зажатым между двумя ломтиками хлеба. И сердце Джерарда от всего, что сейчас произошло, бьется так гулко, что его слышно, наверное, на соседней улице.