Не молись

      Утро пятого дня после бесследной пропажи Кринета. В разбойничьей палате стояла необычайная душащая тишь, редко чем прерываемая, а в воздухе веяло чем-то жареным и даже слегка горелым, если совсем внимательно принюхаться.       Сквозь плотные ткани, натянутые на пустые рамы окон, сочился затемнённый синий свет, лишь иногда обходя завесу и долетая тонкими полосами до стен в своём истинном золотистом обличии. Одиноко. Тревожно.       Морион напряжённо вдыхал воздух, задумчиво держа ладони у сухих от ветра губ, и поглядывал то на сохлые грязные полы, что не мыли уже, наверное, ближайшие пару лет, то на прохладные каменные стены серо-голубых оттенков.       Его отросшие непослушные волосы прядями свисали у чумазого лица, не слишком уж мешая раздумьям, но уже словно намекая, что рано или поздно нужно что-то с ними делать, ибо видок от этого у него был ещё более бедный и потрёпанный, чем мог бы быть. Беда одна ― ещё год назад с их стороны пал последний парикмахер со всего лагеря. Воистину ужасная потеря!       Совсем приглушённо, что без особого старания и внимательности не услышать, за этими стенами мелькала утренняя суета других, таких же как и он отбросов околосредневекового общества, в котором порядочный человек ― верующий, чистый и материально обеспеченный, чего у всех них находилось с трудом и с полным исключением первого пункта. Они бегали вдоль коридоров этого ранее святого и непорочного здания по делам, разговаривали, смеялись и в шутку покрикивали друг на друга время от времени.       Иногда даже подёргивания струн инструмента местного совсем юного менестреля, непонятно как оказавшегося в их рядах, звучали наравне с живыми голосами.       Обычно дни в разбойничьем лагере в старом заброшенном и заново обжитом храме довольно спокойные и даже умиротворённые, но, кажется, сегодняшний день невероятно исключителен, ибо таков он оказался даже не по какой-либо военной причине вроде рыцарей, что весьма удивительно в череде тяжкой жизни простого разбойника.       В довольно хлипкую от сырости и времени дверь уверенно постучались, довольно резко выводя молодого человека из своего задумчиво-прискорбного состояния, что он аж выпрямился в спине, заправил волосы к затылку одним небрежным движением руки, а затем встал на ноги, будто бы так всё и было ровно до этого мгновения.       Прокашлявшись в кулак он подал голос громким привычным тоном, которым и руководил всей оравой разбойников словно уже всю свою сознательную жизнь.       ― Войди.       В комнату со звонким скрипом дверных петель шумно вошёл довольно рослый хрипловатый мужчина, хромающий немного на правую ногу. Видно, что из военного отряда: весь покалеченный и подбитый, но не падший великим духом.       Морион поприветствовал его кратким кивком, сразу наблюдая в ответ тот же жест, после чего принялся узнавать, что же там такое произошло, что с утра к нему уже стучатся с важным донесением. А узнать, к слову, было что.       ― К нашему лагерю подошёл неизвестный житель, подозрительный очень. Мы, вернее наши дежурные за сегодня, держат его на расстоянии от лагеря не ближе пятнадцати метров. Он заявляет, что пришёл с какими-то мирными целями, безоружен совершенно, тебя позвать требует. Что делать?       Он произнёс всё, кроме последнего вопроса, с лёгкой усмешкой в голосе в сторону того, кто там пришёл к ним «в гости», что лишь подогревало интерес к этому непонятному в намерениях гостю.       Морион сел обратно, вдумчиво придерживая подбородок ладонью и глядя куда-то мимо всего, что было перед его глазами. Поразмышляв некоторое время в давящем молчании, главарь сразу выдал некоторые вопросы, которые первыми приходили на ум от подобного рода доложения.       ― И как он выглядит? Есть приметы какие? Ну там… внешность, голос? одежда? может кто из наших?       ― Ну так сам выйдь да глянь, каков гость. Высокий, как гильотина на северной площади, чёрт бы его побрал!.. И, знаешь, ― мужчина подошёл чуть ближе, прикладывая к рябой щеке грубую ладонь и щуря левый глаз, словно бы намереваясь сообщить что-то тайное, на что Морион повернулся к нему боком, как-то напряжённо готовясь внимать каждому слову, что ему собирались передать. ― …говорят, что это, возможно, государственной важности шишка к нам пожаловала. Ну тот, что на площади часто мелькал с объявлениями и указами там всякими от лица обманщика ещё месяц назад. Я бы его не пускал сюда ни под каким предлогом, чесслово… Но ты-то точно сделаешь правильный выбор, я в тебе сомневаться не стану, дружище.       Главарь с неким удивлением приподнял брови и со всей серьёзностью посмотрел в глаза разбойнику, словно выискивая игривость или шутку в сказанных им словах.       Вроде не шутит…       А раз не шутит, значит дело может иметь крайне интересные и напряжённые обороты. Поэтому он соскочил с места, ничего не отвечая на последние слова собрата, распахнул ту же скрипучую дверь и быстрым шагом прошёл сквозь шумные людные коридоры. Стоило своими глазами увидеть, кого там занесло на их честно отвоёванную территорию.       Мужчина же понимающе тихо посмеялся, закрывая за ним дверь и постепенно догоняя его, дабы взглянуть на выражение его лица, когда он увидит это зрелище. Вот это уж точно станет событием недели.       Разбойники-дозорные сегодня были не на шутку нервными и сбитыми в некотором смысле с толку, беспокойно расхаживая по укреплению. Почему же? Сейчас и настало время это узнать.       ― Стой где стоишь! Стой и не двигайся, окаянный!       С абсолютно, казалось бы, серьёзными ранее намерениями, высокий худой мужчина стоял у границы, до которой дозорные с бревенчатой стены кое-как позволяли ему приближаться. Исключительно от наплывшей в ожидании выхода требуемого им лица скуки он ещё и поддразнивал несчастных напарников, пытающихся контролировать ситуацию в целом на территории и одновременно следящих за ним, этаким хулиганом и нарушителем их покоя, что, в целом, справедливо, если опустить деяния самих разбойников.       Стоило только ему поднять ногу и с неподражаемо железным выражением лица сделать вид, что он собирается шагнуть в их сторону, как они начинали отгонять его угрозами запульнуть камень или ножик, а на крайний случай и вонзить меж глаз стрелу, если только это потребуется. Ну и, само собой, стихали, когда он ставил ногу на место, ещё недоверчиво поглядывая в его сторону в почти рыцарской выдержке.       Это было действительно даже немного забавно наблюдать, не считая реального риска поймать лицом то, что ловить в обычной ситуации этой частью тела никто не горит желанием. Благо, он был расчётлив и определённую грань, ранее очень чётко нащупанную путём проб, не пересекал. Пока что.       ― Ещё один такой шаг и мы переходим от угроз к действиям, уё- Очевидно красноречивая угроза была поспешно прервана другим дозорщиком, что чуть толкнул в плечо напарника, словно о чём-то предупреждая, а затем продолжил за него.       ― Тебе же дороже постоять спокойно или уйти прочь!       Мужчина потёр пальцами переносицу и устало вздохнул, щуря глаза от палящего сегодня как никогда ясно солнца. Что удивительно для этих мест, стало даже в какой-то мере душно. По крайней мере, было бы намного приятнее побыть в менее жаркой тени, чем в этом пустом поле пыли и песка, где ему приходилось ждать выхода главаря в каком-то аспекте мучительно.       Длинная тень становилась всё короче, пока божественное светило поднималось всё выше и выше, намереваясь к полудню достичь своего пика. Лишь редкий ветер колыхал скопления торчащей из земли полыни и волосы уставших от ожидания людей. И вот если странник уже в ближайшем времени мог освободиться от этой участи, как он надеялся, то дежурным мы можем только посочувствовать, им патрулировать здесь ещё целый день, не смыкая глаз.       Дверь за высоким укреплением с грохотом открылась, от чего все трое затихли и словно затаили дыхание. Уже по быстрым и еле слышным ударам твёрдой подошвы сапог по деревянным ступеням на бревенчатую стену можно было с трепетом угадывать появление главаря на столь напряжённой вроде как встрече.       Наконец он показался там наверху, заслоняя затылком и спиной пылкое дневное солнце, и прищуренно взглянул на высокого худощавого и безоружного мужчину. А затем, выпрямившись, сказал в полной тишине, повернувшись к дозорным:       ― Вот те на… И что тут забыл сам господин Первый министр всея Зонтопии?

***

      — Идите на задний двор и начинайте тренировку. С вами я потом разберусь…       Кулет, подзывая жестом ладони в перчатке за собой одного из приближённых, развернулся спиной к рыцарям и пошёл прочь, чуть пугая таким стремительным шагом всех в помещении. Очень скоро за ними с лёгким потрескиванием закрылись тяжёлые двери и они торопливо пошли по длинному коридору в серовато-голубых тонах.       — Как это вообще произойти могло? Кто стоял на посту, какой безглазый бездарный тупоголовый неуч?! Лично этого человека отправлю отрабатывать этот проступок в самый дальний храм, чтоб его… Если на нашу территорию так вот просто пускают разбойников по одной только их просьбе, то какой чёртов смысл в этом всём?! Какой?!       — Сэр, клянусь, я понятия не имею.       — Вот именно! Понятия не имеешь! — совсем взбудоражился он, грубо скалясь на приближённого и бурча под нос различные недовольства, что эхом разносились далеко по длинным залам.       Но ведь, действительно, как так?       — Уверен, Сэр, это просто исключительный случай. Может быть он ранен?       — Да нам-то какое дело до раненной псины? Если эта падаль гниёт, то пускай! Это ведь наша единственная цель в конце-концов, Отче наш Великий Зонтик!       В подобного рода высказываниях утопал рыцарский замок до тех пор, пока они не дошли до последней двери, где Кулет уже чуть хрипло откашлялся и обеими ладонями убрал волосы с лица после этой весьма красочной истерии. Тяжёлый обремененный вздох, и они входят в очередную комнату.       По сути своей это был своеобразная приёмная предводителя, что было вполне очевидно по не нищей обстановке и интересной картине на стене, на которой изображался сам Великий Отец с благосклонным выражением усталого лица. Вероятно, писалась она с живой натуры, ибо пестрила чем-то настоящим и как бы «дышащим».       Прибранная обстановка, большие окна с двух сторон, даже маленький камин был, явно говоря о статусе Кулета в зонтопийском обществе. Если уж совсем вглядываться, то в целом ощущалась в этом помещении какая-то гармония, не дорого-богато, но со вкусом. Разве что пыльно.       Вероятно, предводитель бывал тут не так уж и часто, что раскрывало его с новой стороны — слишком уж он занятой и нервный человек, чтобы отсиживаться в уютной приёмной вечерами с кубком вина.       И прямо посреди всей этой красоты на полу меж двумя рыцарями сидел связанный разбойник, честно говоря, не выглядящий очень уж опасным и агрессивным. Такой мелкий и хлипкий на вид, невысокого роста, весь ободранный, грязный и мокрый. Мутная вода стекала с его растрёпанных голубо-синих волос и подобия одежды, что больше походила на тряпки с призрачными намёками на рубаху и штанины.       Прямо таки крайне жалкое зрелище, но расслабляться не стоило ни в коем случае, даже если казалось, что он не способен причинить весомого вреда. Он — один из предателей, который убивал и, вероятно, убивал бы и дальше, если бы не оказался здесь по неведомым причинам.       — Так-так-так… — с хрипцой начал Кулет, размеренным качающимся шагом подходя к виновнику волнений и обходя кругом, как бы осматривая со всех сторон, как обычно разглядывают товар на рынках. — Что это у нас здесь? Выбившийся из стаи прислужник небожного Мориона? Шпион-неудачник? А может быть ты… — он подошёл к нему со спины, наклонившись пугающе близко к уху, из-за чего незванный «гость» невольно сжал губы. — …разбойник под прикрытием больного, пришедший сюда чтобы втереться в доверие и как яд уничтожить нас всех изнутри одной спокойной ночью, а? Это так? — последовала непродолжительная пауза, как вдруг он почти закричал, плюясь гневом и слюной, настолько он ненавидел чёртовых сторонников оппозиции. — Так, сукин ты сын?!       — Сэр… — послышалось негромко от прижатого морально человека, что зажмурился от громкого вопроса прямо в ухо, что аж отдавало звоном где-то в глубине грязной головы.       — Для тебя я господин, мерзавец. Слушай и отвечай на вопрос, падаль, — предводитель выпрямился, заканчивая круговой обход около пленного и представая перед оборванцем в воём самом гневном обличии, что только мог тот себе в жизни представить. — Если ты пришёл сюда с недобрым умыслом — я об этом узнаю в этой же комнате в течении часа. Так что ты говоришь только истину и посвящаешь нас во все-е-е свои грешные умыслы прямо перед ликом Святого Отца!       Он направил ладонь в направлении стены, на которой всё так же мирно висело изображение Зонтика, что как бы наблюдал за происходящим где-то в его явно не до конца здоровом сознании.       — Господин, я зде…       — И только попробуй попытаться даже перехитрить меня, ублюдок. Я узнаю обо всём.       После прерванной речи связанного настала некоторая тишина на последующие двадцать с лишним секунд.       Рыцари напряжённо глядели то на Кулета, то на пойманного, то друг на друга, ментально обмениваясь непониманием и, вероятно, восхищением и ужасом от воплей первого. Но неловкая ситуация оборвалась в миг, когда разбойник сделал глухой вдох и наконец смог сказать полноценное предложение без прерывания криками.       — Ну так… Теперь я могу говорить, да? — довольно смело и просто спросил он.       — Я вижу каждое твоё слово насквозь. Говори.       — Я каюсь во всех своих грехах… и хочу стать Рыцарем Гвоздики, чтобы искупить свою вину, господин предводитель.

***

      — Вот как. И с чего бы это нам тебе верить, о господин Первый министр?       Очевидно саркастично произнеся последние слова, Морион ещё сильнее нахмурился и слегка прищурился, глядя сверху вниз на добровольно связанного и усаженного на колени Алебарда, что гордо смотрел на него в ответ. На самом деле смотрелось это даже комично, так как даже сидя он был не намного ниже главаря.       — Мы не берём людей с ходу лишь за смелый взгляд и нищебродский вид. И что вообще двигало тобой, раз ты решил припереться в самый большой лагерь? У тебя там наверху дел мало?       — Морион, мой господин во многом меня разочаровывал. И то, почему вы здесь все, было последней каплей уже достаточно давно. У меня нет ни единой причины идти против вас или строить какие-то уловки.       — И почему ты ничего не сделал, когда был на влиятельной должности? Тут люди умирают, им как плевать с высокой колокольни, а тут подавай и доверие и место в лагере. Чушь это всё собачья! — глухо и критично прокомментировал ответ Алебарда тот самый мужчина, что ещё полчаса назад доносил главарю о «госте».       Его рябое лицо теперь смотрелось куда более грозным и унылым.       — Тихо, — остановил его Морион, метнув в его сторону серьёзный взгляд и показав ладонью жест, чтобы тот унял пыл, после чего медленно вновь повернулся к бывшему министру. — Что ты можешь нам преподнести в качестве неоспоримого доказательства своих слов?       — Морион, да это абсурд, как можно…       — Я сказал тихо, — медленнее и более раздражённо повторил он, опять метнув взгляд в сторону недовольного.       Мужчина вздохнул, махнул рукой и вышел из импровизированной комнаты для допроса с недовольными бормотаниями.       — И так. Я слушаю тебя.       — Я не верующий. Не молюсь перед приёмом пищи или перед сном. Мне ничего не значат уставы религии. В конце концов, если бы даже я планировал как-то вас обмануть, я не стал бы рисковать собой. Что угодно можете потребовать, что вам это докажет. Мне нечего терять, — поставленной речью ответил Алебард, слегка наклонив вперёд голову, словно по привычке пытаясь проявить уважение и покорность.       — Не склоняй передо мной голову. Ты этим не докажешь верность, — уже спокойнее продолжил Морион, скрестив слегка напряжённые руки на груди. — Здесь все друг другу ровня. И даже если ты пленный, не кланяйся как прислуга.       Пожалуй, это было одним из того, чего Алебард не ожидал от разбойничьего общества. Такое отношение к людям было, на самом деле, непривычно для его понимания, ведь он сам всю жизнь провёл в подчинении и непоколебимом уважении к кому-то, как более низшее существо, чем кто-то, сам же чувствовал, как кто-то подчиняется ему самому.       Но это вновь доказало ему то, что примкнуть к ним было хорошим решением, а главное — правильным, поскольку это новое для него мировоззрение с каждым разом казалось всё более справедливым и верным. И сразу же он поднял голову.       Кажется, он теперь точно уверен в своём выборе.