Книжки о любви

Джеймс не раз представлял, что однажды одной из его скульптур будет что-то такое же прекрасное, как скульптура Давида, замершая в ожидании боя с Голиафом, или же он станет автором «одного из семи чудес света», каким был Колосс Родосский. Но как так вышло, что Питер Паркер стал идеальной моделью для воплощения его желаний в жизнь, он не понимал. Питеру было чуть больше семнадцати с половиной. Он носил очки и тонны ненужных учебников в своей сумке, прибегал к нему каждый день после занятий и с охотой позировал голым. А Джеймс смотрел, лепил, любовался. И думал о том, о чём не следовало бы думать. Вряд ли Микеланджело или тот парень, что слепил Колосса, мечтали трахнуть свои статуи. Джеймс мечтал и за эти мысли стыдил себя время от времени. Джеймс потратил много времени на создание правильной формы ягодиц, так что Питер почти весь вечер стоял к нему спиной. Так было немного легче, и работалось гораздо быстрее. Так что к восьми вечера он доделал всё, что планировал, о чём торжественно сообщил Питеру. — Это не мои ягодицы, — воскликнул Питер. Он повернулся и разглядывал плоды работы Джеймса. — Слишком аккуратные. — Не прибедняйся, с тебя же лепил, — Джеймс улыбнулся и, подняв с пола тряпку, попытался стереть остатки глины с ладоней и пальцев. — Руками не трогать. Глина ещё не высохла. — И что, эта статуя будет на твоей выставке? — Да. Я же говорил тебе, что это моя выпускная работа. — Вас выпускают под Рождество? — Ага. — Тогда у нас ещё много времени, чтобы это закончить, — усмехнулся Питер. — Ещё как, — отозвался Джеймс. Как бы тщательно он ни пытался стереть грязь с руки, ничего не получалось, а голый Питер Паркер маячил перед глазами, отвлекая. — Самое сложное — лицо. — Поэтому ты оставил его «на потом»? — Буду лепить его в тот момент, когда в ход пойдет гипс. — А к тому времени ты пригласишь меня на свидание? — как ни в чем не бывало спросил Питер, не отвлекаясь от разглядывая слепленных Джеймсом ягодиц. Джеймс сглотнул, удивившись. Опешил, растерялся, вскинув взгляд на Паркера. Он разглядывал его так откровенно, дрожал то ли от волнения, то ли от желания, и совершенно не представлял, что ему следует делать. Питер Паркер — прекрасен, и Джеймс готов днями и ночами водить руками по его изящным изгибам, чтобы потом повторить их, отразить в статуе или рисунке. Питер Паркер — горяч, как раскаленная звезда, да и светится так же — он слепит, он манит, он сводит с ума. Питер Паркер — это заветное желание, его внутренний демон, его Голиаф. И чёрт подери, ему семнадцать. — А ты бы хотел, чтобы я пригласил тебя на свидание? — кинул Джеймс в ответ. Питер выпрямился, посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся. Хитро и неловко. Невинно. — Да ладно, — Питер вдруг дал заднюю. Отошел к стулу, на котором лежала вся его одежда, и начал одеваться. Джеймс следил за каждым движением, облизнулся, когда тот нагнулся, чтобы натянуть трусы, и выдохнул. — Я же знаю, что для тебя — это всё просто работа, за которую ты мне ещё и платишь. Он быстро оделся, натянул кеды, едва не поломав пальцы, используя их вместо обувной ложки, порылся в рюкзаке и нашел там свой телефон и наушники. — Мне нравится наблюдать за тем, как живет искусство, — продолжил Питер, натягивая рюкзак на плечи. — Спасибо, что сделал меня частью этого. Не вставай, я дверь захлопну. Завтра приду в это же время. — Тогда оденься поприличнее, — хмыкнул Джеймс, улыбнувшись. — Ты же сказал, что мне нужно быть голым, чтобы ты мог творить искусство. — Да, — Джеймс встал, кинул тряпку на табуретку, на которой сидел, и медленно подошел к Питеру. — Но если ты хочешь пойти со мной на свидание, то оденься получше. — На свидание? — переспросил Питер тихо, вытащив наушник из уха. — Пойдёшь? Теперь растерянным выглядел Питер, но его взгляд был сосредоточен точно на Джеймсе; он то ли опять считал его пульс, то ли что-то выглядывал в радужке глаз. — Да, — наконец ответил он. — С удовольствием. Джеймс с трудом поборол желание поцеловать Питера в эту же секунду.