Цветы
15 февраля 2020 г., 10:00
Каждый, кто умеет смотреть и видеть, знает, что семнадцатилетняя Шинобу Кочо — это собственница, которая никогда и никому не отдаст свою старшую сестру. Единственный человек, который обладает способностью урезонить нахальную и острую на язык девицу, не скупящуюся на слова, — это Канаэ Кочо, одна лишь мягкая улыбка и кроткий взгляд которой способны остудить горячую голову легко заводящейся Шинобу. На самом деле, ее пылкий нрав прощают большинство людей, кто знаком с ее историей хотя бы мельком — да и еще больше поводов для уважения добавляют ее впечатляющие боевые навыки и личный стиль, разработанный и активно используемый в столь юном возрасте, — но это не мешает Шинобу оставаться такой же вспыльчивой и самодостаточной.
С другой стороны, Канаэ — это квинтэссенция нежности, доброты и всепрощения, заключенная по какой-то причине в хрупком женском теле. Шинобу на полном серьезе считает себя защитницей сестры — и поэтому каждый, кто посмеет не так посмотреть на старшую Кочо, своими руками прокладывает себе путь в ад, в который его отправляет младшая из девушек; таких, как Канаэ, нужно любить, холить и лелеять — Шинобу знает, что она никогда не покинет ряды истребителей демонов, а посему прикладывает все усилия для того, чтобы последнему любимому члену ее семьи ни в чем не приходилось нуждаться.
Канаэ смеется и позволяет ей быть ангелом-хранителем, Канаэ улыбается и гладит ее по голове в знак благодарности, Канаэ мечтательно смотрит в небо и дышит полной грудью легко и беззаботно.
У сестер Кочо все прекрасно; это их крохотный мир — пусть и неидеальный, но их собственный, родной, — и Шинобу делает все для того, чтобы эту маленькую реальность сохранить в первозданном виде.
Ей плевать, что у нее на спине порхают бабочки, сотни, тысячи бабочек, расправляющих тонкие крылья прямо на коже, что у Канаэ весенние цветы распускаются поверх позвоночника и ребер, укрывают плечи роскошным одеянием и обвивают ребра пушистыми ветками. У каждой из них есть соулмейт, который должен стать их парой, их настоящим, их будущим, да только Шинобу параллельно — она твердо уверена в том, что вторая половинка не нужна ни ей, ни ее сестре; однако она не может не видеть, как мягко Канаэ касается самыми кончиками пальцев белых и розовых лепестков и улыбается — задумчиво и нежно.
Шинобу заранее ненавидит соулмейта своей сестры, даже если он никогда не найдется — никто не смеет рушить семейную идиллию, которую она выстраивала в течение столь долгого времени. Если же чертова вторая половинка появится — Шинобу будет готова к тому, чтобы дать ей отпор всеми своими силами.
Мегуми Фуджимото появляется в их жизни совершенно неожиданно — врывается вихрем из цветущей глицинии, пахнущей сладким, душистым медом, рассыпается ворохом жизнерадостных улыбок, горчащих где-то на самом основании языка, заливистым смехом, эмоционально жестикулирует и выглядит так честно, так искренне, что подозрительная, несколько черствая Шинобу пропитывается невольной симпатией, не говоря уже об остальных обитателях Главного штаба истребителей.
У Фуджимото короткие светло-русые волосы с черными концами, янтарно-желтые глаза в обрамлении пушистых темных ресниц, молочная кожа, родимое пятно в виде звезды на скуле рядом с правым ухом и россыпь веснушек на щеках, носу и плечах — последнее Шинобу замечает едва-едва во время совместного принятия ванны и клянет себя на все лады, потому что такая малость кажется ей совершенно умилительной.
Фуджимото становится на высшую ступень иерархии одновременно вместе с Мицури Канроджи — она обретает почетное звание Киное и статус Столпа Глицинии в свои двадцать три года. Шинобу младше Мегуми на целых пять лет — однако это не смущает ни одну, ни вторую, поскольку им ни разу не мешает это общаться.
Возможно, подсознательно Шинобу чувствует специфическую угрозу, исходящую от нее, а посему старается держать ее всеми своими силами подальше от Канаэ, которая, несмотря на то, что поглядывает в сторону Фуджимото очень заинтересованно, ближе, однако, не подходит. Такова ядовитая, опасная защита Шинобу — Канаэ принадлежит ей, как бы остальные не хотели доказать обратное; Канаэ — личная святыня Шинобу, ее главная поддержка и опора, и Шинобу никому не позволит стать к ней ближе, чем она сама, грудью ляжет за это.
На спине Фуджимото расцветают во всей красе нежные, чувственные гроздья лиловой глицинии — они обхватывают тонкую шею, опоясывают лопатки и ребра, цепляются цветами за тазовые кости и уходят по ягодицам ниже, за ремень хакама. У Фуджимото есть соулмейт, и это, черт возьми, почему-то ранит куда сильнее, чем должно, ведь близкое общение Шинобу со Столпом Глицинии — это, по сути своей, фикция, которая была придумана ей лишь для того, чтобы устранить потенциальную угрозу для своего крохотного семейного счастья.
Шинобу не понимает. Шинобу, черт возьми, не понимает, почему в груди тянет томно и сладко, когда Фуджимото смешливо щурится, беззаботно улыбается и обнажает белоснежные зубы, почему щеки непроизвольно краснеют, когда Фуджимото обнажает молочные плечи, усыпанные тысячами веснушек, почему вздох застревает в горле и мешает словам произнестись от самого сердца, когда Фуджимото немелодично, но совершенно искреннее намурлыкивает какой-то мотивчик, тщательно полируя свои клинки.
Шинобу не понимает, почему ей хочется упасть к чужим ногам в жесте искреннего поклонения, когда Фуджимото начинает свой боевой танец во время тренировки или же сражения с демонами, потому что гибкий, плавный, завораживающий двухмечевой стиль Глицинии — это восемь ката, каждая из которых — отдельное произведение искусства, достойное воспевания в легендах.
Шинобу ухает в пропасть с головой — и не может взять в толк, как, почему и каким образом.
Разгадка приходит в лице Мицури Канроджи, Столпа Любви, сведущей в отношениях определенно больше нее самой.
— Ты влюблена, Шинобу-чан, — произносит она деловито и нежно и привычным жестом перебрасывает толстую розовую косу через плечо.
— В кого? — отфыркивается в ответ Шинобу и недовольно щурит глаза, раздраженная такой догадкой подруги.
— Как в кого? — возмущенно взмахивает руками Мицури. — Разумеется, в Фуджимото-сан! Ох, не знала бы, что у нее есть соулмейт, сама бы счастья попытала, — сладко жмурится она и прижимает ладони к щекам, закусывает нижнюю губу. — Я готова поспорить, что ты видела, насколько она красивая — эти золотистые глаза, роскошная фигура, эта жизнерадостная энергетика, этот опасный взгляд, когда она злится!
— Канаэ-нэ-сан самая красивая! — запальчиво говорит Шинобу — от нее летят почти физические искры, так отчаянно она жаждет защитить честь и красу любимой сестры, — собирается с мыслями, вспоминает образ самого родного в мире лица и обмирает, неверяще хмурясь.
Потому что вместо идеального овального лица в обрамлении длинных иссиня-черных волос, дымчато-фиолетовых глаз и нежной улыбки воображение в красках рисует ей короткий светло-русый хвостик с темными кончиками, пронзительный взгляд янтарно-желтых глаз, хаотичную россыпь веснушек на щеках и покусанные смеющиеся губы.
Подсознание Шинобу почему-то считает, что Мегуми Фуджимото куда красивее, чем Канаэ Кочо.
— Перестань пороть чушь, — вспыхивая, как спичка, низко и зло цедит сквозь зубы Шинобу и пущенной стрелой вылетает из-за стола, за которым они сидят. Вслед ей несется заливистый хохот Мицури, которой Шинобу про себя обещает на следующей тренировке набить лицо, чтоб неповадно было.
Она искренне хочет выкинуть чужие глупые слова из головы, но у нее никак не получается — Шинобу думает об этом день, два, неделю, месяц, и никак не может перестать. Сама не замечая этого, она искоса изучает искусный узор из цветов глицинии на чужом хаори, гордый профиль головы в повороте, тонкие узловатые пальцы, сжимающие рукоять катаны, морщинку между нахмуренных бровей, довольный прищур золотых глаз и чернильно-черные кончики волос, щекочущие кожу чуть повыше лопаток.
Другое дело, что Шинобу своими чувствами управлять не умеет от слова совсем — ей очень нужен тактильный контакт, она все норовит прикоснуться, потрогать, потому что ей мало одних лишь наблюдений, ей нужно быть максимально близко, максимально рядом, чтобы ощущать всем телом чужое тепло.
Когда при непосредственном разговоре Шинобу ловит себя на том, что неотрывно смотрит на чужие покусанные губы, а после — слегка покачивается вперед, чтобы их поцеловать, в ее голову поступает сигнал «тревога! опасность!». Фуджимото, кажется, даже не обращает на это внимания, а вот Шинобу прошибает молнией, и она спешно ретируется, на прощание отмазавшись чем-то совсем уж неправдоподобным.
Ей стыдно, что она так себя ведет по отношению к своей вроде как старшей подруге, которая и знать не знает, какой хаос творится в прелестной головке Шинобу. Она злится на себя, потому что вроде как изначально решила охранять Канаэ от неоднозначного интереса со стороны Фуджимото, но в итоге проиграла все и сразу — сама с головой ухнула в омут неясных чувств, а судьбе помешать не сумела.
Во всяком случае это становится понятным, когда Шинобу видит Фуджимото и Канаэ, прогуливающихся вместе почти рука об руку, переглядывающихся как-то по-особенному таинственно и смеющихся так заливисто над чем-то своим, так заразительно, что она невольно ощущает себя совершенно лишней. Глядя на чужое счастье, ей одновременно завидно и обидно, что никто из двух старших девушек никогда не вел себя так открыто по отношению к ней, и одновременно умопомрачительно стыдно за то, что она так долго препятствовала их отношениям.
Да только правильно ли это?..
— Ты ничего не теряешь, — произносит беззаботно Мицури, болтая ногами. — В конце концов, мы истребители демонов, наш срок короток — к чему смущаться или сомневаться? Ты не можешь знать наверняка, вернешься ли ты со следующей миссии или нет, равно как и Фуджимото-сан не знает, будет ли она живой на завтрашний день.
— Ты так считаешь? — с сомнением и робкой надеждой спрашивает Шинобу, комкая в руках ткань хакама и время от времени теребя пояс брюк. Ее сердце бьется в груди судорожно, гулко и неровно, выдавая всю подноготную чувств девушки — даже просто думать о том, что что-то подобное может случиться между ней и Фуджимото, заставляет ее кровь бурлить в венах, тиски вокруг головы — сжиматься со страшной силой, а колени — мелко-мелко подрагивать.
— Я в этом уверена, — деловито отвечает Мицури, поводя в воздухе тонким пальчиком. — Шинобу-чан, наш век крайне короток, и мы не можем постоянно зацикливаться на одной и той же мысли, которая нас гложет, тем более, если избавление от этой проблемы — в положительном или же отрицательном ключе — находится в полушаге от тебя самой. Ты можешь сохранить эти чувства втайне, можешь мучиться от неизвестности, но разве не легче сказать все напрямую и получить ответ, в зависимости от которого ты уже дальше будешь решать, как двигаться дальше?
— Но она может отвергнуть мои чувства, — неловко произносит Шинобу и втягивает голову в плечи; такое поведение совсем несвойственно для нее, она ощущает себя как будто бы в чужой шкуре, и разговоры на столь личную тему для нее тоже в новинку — Шинобу, всегда сильная, с тяжелым характером и огромной самодостаточностью, сейчас чувствует себя совершенно беззащитной под гнетом собственных ярких, ошеломительных эмоций и пристального внимания Мицури, которая, вообще-то, старается ей помочь в меру своих возможностей.
— Шинобу-чан, — качает головой Мицури, и Шинобу вскидывает на нее осторожный расфокусированный взгляд — даже перед таким близким другом, как Мицури, ей очень и очень сложно раз за разом обнажать свою душу. Мицури вздыхает и почти ласково берет ее за руку. — Шинобу-чан, даже если она тебя отвергнет, тебе все равно станет легче, так как ты не будешь больше терзаться от неизвестности, а дальше уже сможешь решить самостоятельно, что тебе делать и как дальше быть — пытаться ли завоевать чужое сердце, пойти на попятную и попытаться забыть все, что между вами случилось, или же постараться оставить ваши отношения такими же, какие они и были раньше.
Шинобу судорожно кивает, старается улыбнуться, но получается не очень; Мицури осторожно заключает обе ее ладони в кольцо теплых пальцев, заглядывает ей в лицо и, мягко улыбаясь, добавляет:
— Я верю в тебя, Шинобу-чан.
Шинобу жмурится с силой, глубоко-глубоко вдыхает, шумно выдыхает, одновременно выдергивая обе свои руки из рук Мицури и звонко хлопает себя по щекам, стараясь таким образом себя подбодрить, а после открывает глаза, смотрит в ответ и произносит:
— Я справлюсь.
— Вот это другое дело, узнаю старую добрую Шинобу, — звонко смеется Мицури и несильно получает за это кулаком в плечо.
Однако даже несмотря на проникновенный разговор с подругой, окончательно решиться на признание Шинобу заставляет только случай. С неделю она шарахается призраком по Поместью Бабочки и совершенно неосознанно, но показывает свою обеспокоенность своими собственными чувствами. Это замечают все, кому не лень, но обратиться к ней по этому поводу решаются самые отчаянные, которым не впервой сталкиваться с резким характером Шинобу — даже будучи растерянной и ошарашенной, она по-прежнему в силах дать отпор любому, кто посмеет сунуться к ней с несвоевременным вопросом.
— Кочо-чан, — мягко окликает ее Фуджимото после одной из их совместных медитаций, и Шинобу заполошно вскидывается, словно ее сейчас будут за что-то ругать. — Ты какая-то странная в последнее время. У тебя все хорошо?
Чужое беспокойство режет по живому, и Шинобу хмурится, понимая, что она причиняет Фуджимото проблемы своим поведением. Возможно, пора что-то менять в этой жизни?..
— Все хорошо, Фуджимото-сан, — отвечает она максимально спокойно и старается улыбнуться доброжелательно и умиротворяюще, так, как это делает Канаэ, и почему-то не видит, как поджимаются тонкие губы
— Если что, ты всегда можешь прийти ко мне и поделиться тем, что тебя тревожит, — говорит Фуджимото и плавно поднимается на ноги, ласково треплет Шинобу по плечу. — Не нужно держать все в себе. Будет легче, если ты разделишь свои проблемы с кем-то близким тебе.
— Я поняла, — Шинобу почти бледнеет, но находит в себе силы удержать на лице непривычную улыбку и спокойный взгляд — Фуджимото даже не представляет, насколько точно попадает своим высказыванием в цель.
Она решается через два дня — сердце гулко ухает в ушах и грозится пробить грудину насквозь, оставив вместо ребер одни лишь острые осколки, а вместо кожи — обрывки и клочки мяса, когда ноги привычно несут Шинобу в комнату, в которой обитает Столп Глицинии. Только там горит тусклая лампочка, виднеющаяся сквозь окно, — Поместье Бабочки пустует по большей части или уже спит, вымотанное тяжелыми буднями.
Шинобу крадется по доскам бесшумно, неуловимо, и ей кажется, словно грохотание в ее грудной клетке запросто может перебудить весь дом; живот сводит от ожидания неизвестности, и спина покрывается мелкой-мелкой испариной, и руки нервно дрожат, и паника сковывает разум, истерично орет: «Давай вернемся! давай не будем!», но Шинобу смело шагает сквозь темную пелену перед глазами и собственное бешеное, болезненное предвкушение, текущее по венам электрическим током и томящееся где-то в районе пупка.
Седзи, ведущие в личные комнаты Столпа Глицинии, оказываются слегка приоткрытыми — полоса света рассекает пространство полутемного коридора на две части, до и после; Шинобу кажется, что эта полоса расчерчивает и ее жизнь тоже. Пульс заглушает все посторонние звуки, которых и так совсем-совсем немного, но когда до конечной цели остается два метра, густую, вязкую тишину разрезает мелодичный, тихий женский стон.
Сердце пропускает удар, потому что звук исходит из покоев Столпа Глицинии.
Шинобу мгновенно поглощает дикое, почти нечеловеческое, граничащее с дурным мазохизмом любопытство — разум все еще не хочет принимать действительность, и поэтому тело, жаждущее подтвердить или опровергнуть полученные данные, заставляет ее сделать полтора шага вперед и мягко опуститься на колени, целиком и полностью скрыться во тьме, а мгновением после — осторожно заглянуть одним глазом в щель между седзи и подавиться вздохом.
Потому что на разложенном футоне сплетаются телами двое — сильная, поджарая Фуджимото и тонкая, гибкая Канаэ. Они целуются мягко, нежно, время от времени покусывая губы партнерши и отрываясь друг от друга лишь затем, чтобы сделать короткий рваный вдох и тут же разделить его, впустив воздух в чужой рот. Волосы Фуджимото рассыпаны по плечам, щекочут лопатки и раскрасневшиеся щеки Канаэ, когда темными нитями закрывают чужое лицо, стоит ей только приподняться на коленях и нависнуть грозовой тучей над запрокинутой назад черноволосой головой.
Узловатые пальцы скользят по обнаженным плечам, поддевают зависшую на уровне локтей ткань нательной рубашки и тянут вниз — Канаэ послушно отводит руки назад, позволяя снять с себя ненужную ткань, но тут же возвращает ладони на место, обводит контуры рельефных мышц на предплечьях и стягивает хададзюбан; Фуджимото покрывает лоб, щеки партнерши короткими быстрыми поцелуями и, когда Канаэ обвивает руками ее шею и утягивает на татами следом за собой, горячечным шепотом произносит ее имя, сверкая в полумраке расплавленным золотом радужек.
Бешеный, почти невидящий взгляд Шинобу прикипает к выступающим лопаткам; ее зоркий глаз видит каждую веснушку на покатых плечах, каждый шрам на молочной коже и просто не может не видеть, как развесистая, роскошная глициния, покрывающая почти всю спину, выцветает неспешно, бледнея и исчезая гроздь за гроздью, и одна лиловая веточка за другой заменяется узорчатым искусным кружевом ярких весенних цветов.
Поцелуи становятся раскованнее, жарче, пальцы ловко расстегивают ремень хакама и стягивают штаны окончательно, скользят дальше по плоскому животу ниже; Фуджимото сбрасывает с себя предмет одежды, всем своим видом демонстрируя, что жаждет вернуться обратно к партнерше, ложится сверху, зарываясь пальцами в гладкие черные волосы, прижимаясь грудью к груди, и прокладывает влажную дорожку от скулы по ключице, к высокому полушарию и припадает губами к острому соску.
Канаэ выгибается на простынях, широко распахивает глаза и негромко стонет, закусывая фалангу пальца и трепеща ресницами, стараясь задавить сладкие звуки, рвущиеся откуда-то из глубин самой души.
Потому что пока донельзя знакомые узловатые пальцы гладят выпирающие тазовые косточки, прикасаются к впадине пупка, обводят ореолы сосков, очерчивают рельеф пресса, Шинобу, не отводя взгляд, запускает свою ладонь под форменный пиджак и за пояс хакама, чтобы, повторяя движения, точно так же гладить, прикасаться, обводить, очерчивать.
Потому что пока сухие обветренные губы выцеловывают цепочку ласк от подбородка до низа живота, Шинобу невесомо прокладывает точно такую же дорожку вниз по ключицам, ребрам, бокам, а когда горячий влажный рот припадает к самому сокровенному — позволяет пальцам скользнуть за резинку нижнего белья и раздвинуть нежные складочки.
Потому что пока Канаэ хватает ртом воздух и тихо, но пронзительно стонет, Шинобу прижимает руку ко рту, до металлического привкуса во рту впивается зубами в кожу на ладони, чтобы не застонать следом за ней.
Потому что пока Канаэ крупно вздрагивает от пережитого пика удовольствия, а через мгновение уже опрокидывает на татами свою партнершу, Шинобу с отчаянным выражением лица разглядывает собственные мокрые пальцы и обессиленно сползает на пол. Ей горько и очень-очень стыдно — только что она наблюдала, как занимались любовью две девушки, и представляла на месте своей старшей сестры саму себя. Все надежды о признании в своих чувствах и дальнейших действиях рушатся в прах — каждый удар сердца причиняет невыносимую боль, и младшая Кочо с силой сжимает полурасстегнутую ткань пиджака там, где дурацкий орган плачет и страдает о невозможной безответной любви. Слезы наворачиваются на глаза сами собой, приглушенные стоны режут слух; девушка каким-то чудесным образом находит в себе силы подняться на дрожащие, шатающиеся ноги и пойти прочь из Поместья Бабочки.
За ее спиной остаются разрушенные несбыточные надежды — впереди есть только непроглядный мрак.
Потому что как бы Шинобу не любила, как бы она не была очарована Мегуми Фуджимото, как бы она не хотела упасть к чужим ногам, беспрестанно умоляя о взаимности, она никогда не посмеет даже попытаться претендовать хоть на маленький кусочек счастья, принадлежащий ее любимой, родной сестре — Канаэ, настрадавшись за всю свою жизнь, всегда была достойна только самого лучшего.
Найти соулмейта, почувствовать его и закрепить с ним связь, обменявшись татуировками, — это невероятно редкое явление с шансом один на миллион, если не меньше, потому что в их мире с предначертанной нитью судьбы везло очень и очень немногим.
Канаэ, ее любимой старшей сестре, повезло. Шинобу — нет.
И вряд ли повезет когда-либо еще.
