Бабочки
1 марта 2020 г., 10:00
Шинобу моментально понимает, что что-то не так, стоит ей только увидеть сгорбленную спину в хаори с искусно вышитым узором из лиловых ветвей цветущей глицинии, растрепавшийся двухцветный короткий хвостик и низко склоненную голову. Сердце пропускает не один удар, а сразу два, три, как только она замечает волну иссиня-черных волос, стелющихся по земле гладкой волной, — на руках Фуджимото безвольно лежит Канаэ. Шинобу в два больших прыжка оказывается рядом, падает на колени с другой стороны и окидывает быстрым, суматошным взглядом сестру — у нее живот пробит насквозь так, что сквозь дыру видно залитую красным землю, но ей по-прежнему хватает сил на то, чтобы растягивать уголки губ в дрожащей, но ласковой улыбке.
— Сейчас, сейчас все будет, потерпи немного, — невнятно бормочет Шинобу, страшными глазами рассматривая окровавленную рану, и принимается судорожно копаться в аптечке, которую она лишь по какому-то наитию захватила с собой. Боковым зрением она видит, как переплетаются обагренные кровью тонкие пальцы Канаэ и Фуджимото, цепляются друг за друга отчаянно и ласково, как в первый раз, как в последний раз; сестра склоняет голову чуть-чуть вбок и тихо, хрипяще говорит:
— Не надо, Шинобу, — где-то в глубине ее голоса слышится перезвон невыносимой боли, проходящий сквозь призму нечеловеческой грусти; Шинобу несдержанно всхлипывает, и все ее объяснимое, но бесполезное стремление попытаться помочь, спасти, вылечить тает, так и не превратившись в настоящее действие. Слезы моментально застилают глаза мутной пеленой, прокладывают по щекам влажные горячие дорожки и собираются где-то в районе подбородка; Канаэ выглядит такой хрупкой, почти прозрачной, только тронь — и она рассыплется на хрустальную пыль. Кровавое море на ее груди, животе, бедрах, шее мешается с влажными крупными пятнами на отворотах и передней части униформы Фуджимото — Шинобу даже не знает, есть ли среди изобилия красного здесь раны, не принадлежащие ее сестре.
Она не может оторвать взгляд от бумажно-белого лица Канаэ не только потому, что ей страшно и больно, так как ее старшая сестра, любимая старшая сестра умирает прямо перед ней, но и потому, что Шинобу даже представлять не хочет, какая эмоция черным по белому прописана в глазах Фуджимото, девушки, соулмейт которой умирает у нее на руках.
— Лучше помоги Мегуми, — слабо говорит Канаэ, и ее фраза скрадывается кошмарным сипением, на которое она срывается в самом конце — это не мешает ей произнести чужое имя с почти преступной нежностью, таящейся за одним лишь словом.
— Она обязательно поможет мне позже, Канаэ, — ровным тоном отвечает Фуджимото, подавая свой голос впервые за эти несколько страшных минут, и Шинобу вздрагивает, как будто бы совершенно не ожидая этого.
Уголки губ Канаэ несколько конвульсивно дергаются в улыбке, когда она поднимает глаза на Мегуми, встречаясь с ней взглядом, и в этом долгом протяжном взгляде читается что-то такое личное, такое интимное, такое проникновенное, что Шинобу вынужденно смеживает веки почти до боли, понимая, что это совсем не то, что она должна видеть.
— Шинобу, — шепотом произносит Канаэ, и Шинобу вскидывается, напряженно изучая лицо сестры, и вытирает слезящиеся глаза, до крови закусывает губы, чтобы не рыдать в голос из-за осознания собственного бессилия и предстоящей горечи потери. — Оставь ряды охотни… ков на демонов. Я хочу, чтобы ты жила как обычная счастли… вая девуш… ка. Это все, что м-мне нуж… но.
— Нэ-сан, я не смогу! Как я могу жить нормальной жизнью после того, как кто-то сотворил с тобой подобное? — восклицает Шинобу горько и яростно, сплетая пальцы своей руки с пальцами сестры и прижимая чужую ладонь к своей скуле.
— Мегу… ми, — Канаэ переводит взгляд на Фуджимото, и та чутко склоняется чуть ближе — у нее времени остается совсем немного, и поэтому она не отвечает сестре, потому что хочет успеть сказать последние слова еще и своему соулмейту. — Поз-саботь…ся о Ш-шино… бу. Улы… байс-ся. Я люб… лю… те–
Сестра закрывает глаза, и ее ладонь безвольно обмякает в хватке Шинобу. По бледным щекам вниз скатываются крупные слезы, похожие на горный хрусталь — те, что так и не сумели сорваться с ресниц, пока Канаэ была жива. Фуджимото делает глубокий дрожащий вдох, как будто старается успокоить саму себя этим бесполезным действием — и тогда последняя Кочо, еще сдерживающая рвущиеся из груди безудержные рыдания, позволяет себе поднять на нее глаза.
Лицо Столпа Глицинии — уродливая восковая маска, застывшая навеки с приклеенной ненатуральной улыбкой на губах, мимолетные смазанные брызги крови и несколько подсохших царапин, пересекающих переносицу и подбородок, обрамляющие виски короткие влажные пряди волос, бисерный узор пота на лбу, блестящие на свету мокрые ветвистые дорожки слез на щеках, слипшиеся стрелочки темных ресниц и страшный, полный невыносимой муки взгляд белых от чудовищной боли глаз.
Фуджимото улыбается самую малость шире, обнажая белые зубы, сжимает чуть крепче ткань хаори Канаэ, склоняется над искаженным предсмертным страданием лицом соулмейта и принимается невесомо покрывать его легкими рваными поцелуями, каждый из которых — концентрированное бесконечное страдание, облаченное в короткое прикосновение губ к коже.
Шинобу обессиленно утыкается лбом в острое плечо старшей сестры, стискивая в пальцах неподвижную ладонь, и плачет навзрыд, не в силах больше выносить рвущийся из груди крик. Душа болит так сильно, так отчаянно, что внутри все рвётся на части и рассыпается в прах, комок вопля раздирает нежное горло изнутри и царапает легкие, сотрясающиеся от непрерывных рыданий.
Шинобу насовсем потеряла единственную частичку семьи, которая у неё была — Фуджимото лишилась драгоценной половины своей души, обрести которую в их мире считалось самым настоящим подарком судьбы.
Если Шинобу было плохо и горько настолько, что хотелось вынуть сердце из груди, чтобы было самую незначительную малость легче, то Фуджимото было легче совершить сеппуку, чем заглушить вой разорванной связи двух душ.
Похороны проходят размеренно и спокойно; Канаэ чествуют как героиню, сумевшую противостоять Высшей Луне в одиночку и защитить мирное население, да только толку-то в этих всех церемониях, если у Шинобу разбито сердце на осколки, а у Фуджимото — душа? Шинобу не жаль терять образ черствой девушки-воина — в конце-то концов, ее горе так обширно, так тяжело, что ей никак не удаётся сдержать слез. Мицури рядом все время, она не отходит ни на шаг, крепко обнимая подругу за плечи, и за эту нехитрую, но искреннюю поддержку Шинобу ей безмерно благодарна.
Сквозь пелену отчаяния ей удаётся заметить, что Столпы и прочие обитатели Главного штаба сочувствуют Фуджимото не в той степени, в какой должны были бы сочувствовать — все они считают, что она потеряла хорошую подругу, но никак не соулмейта, благословенную жизнью половинку самой себя. Да, все они приносят свои неподдельные соболезнования, но как, как никто из них не видит той нечеловеческой боли, что наполняет янтарно-золотые глаза? Как, как никто из них не видит печати скорби, запечатлевшейся на бледном веснушчатом лице, — верного признака того, что потеря была куда более сокрушительной, чем считают истребители?
Фуджимото улыбается светло и грустно, но все это — фальшивка, пусть и склепанная очень-очень качественно; Столп Глицинии всегда славилась своим контролем эмоций, но Шинобу, по уши влюблённую Шинобу, до краев переполненную своей и чужой болью, не обманешь. Она уверена, что хуже всего сейчас не ей, потерявшей родную сестру, — хуже всего сейчас Фуджимото, любовь всей жизни которой умерла у неё на руках.
Единожды к Фуджимото подходит Ояката-сама, поддерживаемый Аманэ-сама, кладёт ей руку на плечо, наклоняется близко-близко к ее уху и что-то негромко говорит; проницательности ему всегда было не занимать, и поэтому грустная отрепетированная улыбка пропадает, на короткий, почти неуловимый миг искажая лицо отпечатком страдания, но после все возвращается на круги своя, и уголки тонких покусанных губ снова застывают в привычной гримасе.
Шинобу, набираясь достаточно безрассудной, отчаянной смелости, подходит ближе и берет Фуджимото за руку, когда Ояката-сама опускает просмоленный факел в роскошные ветви глицинии, изящно обрамляющие лицо и тело безмятежно мертвой Канаэ. Пламя пожирает доски и лиловые цветы, ласково обхватывает белоснежную ткань погребального одеяния, зарывается всполохами в иссиня-чёрные волосы, поглощает неподвижное тело.
Шинобу отводит взор, полный слез, и надёжно фиксируется на янтарно-жёлтых глазах, чтобы тут же крепче вцепиться в ее ладонь — Фуджимото, не меняясь в лице, выглядит так, как будто сию же секунду готова прыгнуть в ритуальный костёр следом за своей первой и единственной любовью; Шинобу готова послужить для неё якорем, тормозом, чем угодно, лишь бы остановить ее и не позволить уйти по призрачным отпечаткам души Канаэ.
— Что нам делать? — надрывным шепотом, почти одними губами спрашивает Шинобу, но она знает, что Фуджимото ее слышит; перед ними в языках пламени превращается в жирный пепел тело девушки, которую они обе по-разному любили, и обе, скованные одной трагедией, держатся друг за друга до сведённых пальцев. — Что нам делать, Фуджимото-сан?
— Жить, Ши-чан, — отвечает Фуджимото и впервые за всю церемонию смотрит на Шинобу. В ее глазах мелькает что-то, похожее на блеклую тень старой Фуджимото, но губы растягиваются в фальшивой улыбке чуть шире, когда Шинобу смотрит на нее в ответ и, кажется, забывает, как дышать. — Просто жить. Канаэ… — Фуджимото запинается на одном лишь имени; в такой близости Кочо может видеть, как ходят под кожей желваки. — Она просила позаботиться о тебе. Мы справимся, Кочо-чан, — она склоняется ближе и невесомо касается своим лбом чужого. — Мы справимся.
Первая и единственная любовь Шинобу Кочо пахнет медовыми глициниями, сухими дровами, человеческой плотью, очистительным огнем и бесконечной душевной болью.
Звание Столпа Насекомого она получает через два месяца — ей кажется, что ее взяли на этот пост просто в качестве замены сестры и за ее же заслуги; узнать имя демона-убийцы ей удается спустя три недели после этого — Вторая Высшая Луна, Доума, мгновенно становится врагом всей ее жизни номер один. Шинобу готова поспорить, что для Фуджимото эта информация стала доступна куда раньше — да, Фуджимото старше, да, опытнее, да, сильнее, но это не отменяло того факта, что она могла просто пойти сводить счёты в одиночку, мстить за соулмейта, которого демон безнадёжно погубил.
Но Фуджимото никуда не пошла, более того, даже виду не подала, что знает что-то такое, что бередит ее душу, безжалостно царапая ее откуда-то изнутри — Шинобу не берется утверждать, какую выдержку должна была иметь Фуджимото, чтобы не сорваться в пучину ненависти и безумия и не потерять окончательно себя саму. У нее все еще хаори, расшитое прекрасным сиреневым узором из глицинии, короткий хвостик светло-русых волос с чернильно-черными кончиками, заливистый смех и жизнерадостная улыбка, отчаянно горчащая где-то на самом основании языка.
Шинобу надевает хаори своей сестры — искусное, роскошное, расчерченное изящными прожилками крыльев бабочки, как те, которые порхают на спине у самой Кочо; ей плохо верится в то, что она достойна его, но шелковистую ткань на своих плечах она несет как знамя, как символ — если Шинобу когда-то и будет суждено встретиться с убийцей Канаэ, она будет целиком и полностью готова к этой схватке. Одежда пахнет гвоздикой и корицей — так пахла Канаэ все то время, пока была жива; это был ее естественный природный аромат, который она носила на себе. Шинобу хочет пропитаться этим запахом, раствориться в нем, чтобы почувствовать себя единым целым с последним родным своим человеком и самую малость — чтобы ощутить на себе сладковатые, медовые нотки глицинии.
Как бы ей ни было больно, как бы ей ни было стыдно, как бы она ни хотела отказаться от этого, Шинобу продолжает безответно, страстно любить соулмейта своей старшей сестры, Фуджимото, понесшей сейчас невосполнимую, страшную потерю. Время от времени она замечает, как купающаяся в одиночестве Фуджимото, обнаженная по пояс, стоит полубоком к зеркалу и невесомо, ласково касается пальцами весенних цветов, распустившихся у нее на ребрах, и во взгляде ее читается такая мука, что Шинобу волей-неволей становится дурно.
Когда те же узловатые пальцы замирают на полпути, словно схваченные судорогой, бессильно опускаются вниз, а янтарно-желтые глаза скрываются за пушистыми ресницами, сердце Шинобу пропускает удар и падает куда-то в пятки, разбиваясь на тысячи осколков об жестокую реальность.
Шинобу ненавидит себя за то, что любит девушку, которая ей не предназначена и никогда не будет.
Ей хочется рыдать и смеяться — потому что хочется вскрыть себе живот острым клинком, потому что хочется пообещать положить к чужим ногам целую вселенную, потому что хочется зашить себе рот белой нитью и никогда больше не говорить, потому что хочется взять в ладони бледное веснушчатое лицо и целовать-целовать-целовать каждый миллиметр кожи, желая коснуться тонких покусанных губ.
Шинобу Кочо для Мегуми Фуджимото — это родная сестра ее единственной любви и просто боевая младшая подруга, о которой она пообещала заботиться своему драгоценному погибшему соулмейту, подарившему ей весь мир.
Мегуми Фуджимото для Шинобу Кочо — это самая невероятная девушка на всем белом свете, соулмейт ее старшей сестры, навсегда преданный ей одной, искуснейший Столп Глицинии, носительница восхитительного стиля, а также — первая и последняя обладательница трепетного сердца самой Шинобу.
Шинобу сходит с ума, разрывается напополам от противоречий, умело уходит от ненужных разговоров и всячески демонстрирует, что все в порядке — хотя все не в порядке, ни черта не в порядке, — и сама не замечает, как волей-неволей сходится в реальности с тайным желанием своего подсознания, в котором ей было страшно признаться даже самой себе.
Ее улыбка — это квинтэссенция лучшего, что было в Столпе Цветка, прекраснейшей Канаэ Кочо; ее улыбка — это изящество изогнутых уголков губ, нежный и проницательный взгляд фиалковых глаз, спокойный и тихий голос со звенящим в полутоне ласковым смехом, грациозный наклон головы — чуть-чуть в сторону правого плеча. Столпы и прочие истребители смотрят одобрительно, пусть и с сожалением, считают, что после смерти своей сестры шумная и вредная малышка Шинобу выросла, встала на путь истинный, да только путь Шинобу освещается янтарно-желтой путеводной звездой и совсем немного — светло-фиолетовой луной, поблескивающей на периферии.
Шинобу никогда не хотела заниматься лечением других людей — теперь она медленно, но верно входит в права хозяйки медицинской части и берет бразды правления в свои руки; Шинобу никогда не имела достаточно сил, чтобы бороться с демонами — теперь она изучает действие собственных ядов на разных демонах и постоянно их чередует, меняет состав, чтобы ни один не повторялся; Шинобу никогда не думала, что наденет на свое лицо маску своей старшей сестры — теперь она носит не свою личину постоянно, не снимая, потому что хочет стать достойной сменой Канаэ.
Фуджимото смотрит с непониманием, граничащим с ужасом, и скорбью, помноженной на отчаяние, — в ее янтарно-желтых глазах искры солнечного света путаются в меду из глициний и гаснут, заглушенные бессловесной болью, сквозящей из наигранно веселого взгляда. Фуджимото не привыкать игнорировать любую пытку, физическую или душевную, да только Шинобу не обманешь — Шинобу видит, как горбятся чужие плечи, сломанные неподъемным грузом воспоминаний, как судорожно дергаются тонкие пальцы, решившие опять без ведома хозяйки коснуться скрытой под тканью хаори цветочной татуировки, как заслоняют измученное бледное лицо короткие пряди волос, рассыпающиеся по щекам, шее, вискам ворохом светлых прядей, как до побеления сжимает мозолистая ладонь рукоять катаны, висящей на поясе.
Когда Фуджимото приходит в себя в Поместье Бабочки после очередной сложной миссии, первое, что она видит, — это знакомая легкая улыбка на тонких губах, знакомый прищур миндалевидных глаз, обрамленных черными ресницами, знакомый голос с полутоном-журчанием где-то в звенящем окончании фразы…
— Доброе утро, Фуджимото-сан. Как ваше самочувствие? — доброжелательно спрашивает Шинобу, подсаживаясь поближе и всеми силами демонстрируя свое участие.
Фуджимото замирает, остолбенело пялясь на ее лицо, хватает ртом воздух, стараясь наполнить как будто бы нерабочие легкие живительным кислородом, дергает жалобно бровями, и ее идеальная восковая маска трескается, разлетается на осколки, словно и не было ее никогда, и весь ее хваленый контроль эмоций — это просто миф. Перебинтованные пальцы дрожат и дергаются, словно она не знает, ударить сейчас Шинобу или лучше себя — Фуджимото смыкает губы, невероятным усилием воли возвращает себе фальшивую уродливую улыбку, но все выдает ее замешательство напополам с болью. Она действительно только впервые осознает, насколько сильно похожи друг на друга сестры Кочо.
— Да что ж ты мне душу травишь, Кочо-чан, — сипит она низким из-за долгого сна голосом, и в ее взгляде боли так много, она такая насыщенная, такая яркая, что Шинобу кажется, что в ней можно захлебнуться и потонуть навечно, не сумев найти одного-единственного луча солнца. Фуджимото смотрит на нее со страшной эмоцией в глазах, смотрит прямо и уверенно, но по ее лицу видно, что больше всего на свете ей хочется зажмуриться и никогда-никогда света белого не видеть, навсегда уйти в загробный мир и не возвращаться оттуда, даже если очень хорошо попросят.
Фуджимото убивает их неоспоримое сходство, оставляет ее слепой, глухой, немой — безнадежно усталой и ненавидящей саму себя за то, что она сравнивает тех, о сопоставлении которых даже помыслить не смела.
— Но Фуджимото-сан, что я сделала не так? — спрашивает Шинобу почти невинно. Под ребрами скребется что-то ядовитое и жгучее, жаркое и невероятно обширное, тянется всей своей трепетной сутью к лежащей на кровати Фуджимото и хочет прикоснуться-погладить-поцеловать, чтобы обозначить свою принадлежность одному-единственному человеку.
Фуджимото шумно втягивает воздух сквозь зубы, словно активируя Дыхание, неуловимым движением перетекает на край постели и вскидывает обе кисти рук по направлению к Шинобу так стремительно, так быстро, так незаметно, как она обычно бьется в рукопашном бою. Шинобу позорно жмурится и думает, что вот и все, она доигралась в актерское мастерство, настал ее конец, один взмах — и она лишится головы.
…Да только мозолистые сухие ладони держат ее лицо как самую настоящую драгоценность, а бледный влажный лоб прижимается к ее лбу как жест самого настоящего отчаяния и доверия.
— Шинобу, милая Шинобу, зачем ты строишь из себя Канаэ? — шепчет Фуджимото глухо и горько, и, несмотря на то, что откуда-то изнутри поднимается чувство невыносимого презрения к самой себе и ситуация для проявления подобных эмоций совсем неподходящая, щеки Шинобу вспыхивают, как маков цвет. — Ты же не она, Кочо-чан. В тебе нет той природной мягкости и тактичности, ты куда более напористая и смелая, у тебя многогранный ум и прекрасная память, ты источаешь яростную энергию и никогда не боишься отстаивать свою точку зрения, ты любишь свои яды и исследования, тренироваться на рассвете, когда солнце только начинает свое восхождение на небо, пить холодный зеленый чай и любоваться распускающимися цветами.
Шинобу молчит, ее сердце бьется так суматошно и громко, словно грозится пробить насквозь грудную клетку; негромкий проникновенный голос обволакивает ее с головы до пят и пробирается под кожу сладким нектаром. Такая близость — желанная, терпкая, невыносимая — пахнет медовой глицинией и самую малость — металлическим запахом крови, кружит голову опьяняющим жаром и разносит по венам безответную любовь-преданность-привязанность. Когда Фуджимото отстраняется на несколько сантиметров, Шинобу заглядывает в янтарно-желтые глаза умоляюще, просяще, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста,, но взамен получает лишь режущую прямо по сердцу перекошенную усмешку и безмерное сожаление во взгляде человека, уставшего от этой жизни.
— Шинобу, ты не Канаэ, — ломко говорит Фуджимото, и вся трогательность момента оседает к их ногам рассыпчатым пеплом. Шинобу отшатывается, как от удара, и Фуджимото дергано ведет плечом, шатко поднимается на ноги, поворачивается спиной и задирает больничную рубашку — по позвоночнику искрят белым цветущие астры, переплетающиеся с нежными соцветиями вишни, ползут персиковые гибискусы, лиловые орхидеи и пурпурные глоксинии по ребрам, мерцают красные камелии, яркие пионы и коралловые маргаритки, лаванда обвивает тонкими сиреневыми веточками крепкие плечи. Шинобу знает этот узор, знает его до единого лепестка, до последнего завитка, он выжжен на обратной стороне ее век и снится по ночам, но все равно сердце сжимается болезненно и тяжко от осознания того, что жизнь отметила эту девушку как судьбу ее родной сестры.
— И ты никогда не будешь Канаэ, — припечатывает Фуджимото и одергивает ткань вниз, неловко разворачивается на пятках к ошеломленной Шинобу. На секунду она закрывает глаза, словно расписываясь в собственной слабости, и через мгновение добавляет: — Ты не сможешь быть ее заменой, у тебя есть своя личность, Кочо-чан, пойми же это. Да и… забудь об этом, глупая, просто забудь. Я никогда не смогу тебя полюбить — хотя бы просто потому, что ты не мой соулмейт. Моя душа отдана другой.
Шинобу дергается и закусывает губу, чтобы не заплакать, хотя ее глаза застилает мутная пелена. Она смаргивает непрошенные слезы и улыбается — нежно, ласково, понимающе, как улыбалась когда-то Канаэ, и лицо Фуджимото искажается отчаянной яростью.
Столп Глицинии вылетает из лазарета, как пробка из бутылки.
Столп Насекомого остается в медчасти обнимать себя руками и бессмысленно лелеять осколки разбитых надежд.
Проходит какое-то время прежде, чем Шинобу удается прийти в себя — в этом немалая доля заслуги принадлежит Мицури, крайне обеспокоенной поведением подруги. Она тормошит ее, раздражает, намеренно выводит из себя, постоянно старается вытянуть раздавленную Шинобу откуда-то из глубин своего разума и заставить ее выйти на свет. Мицури смотрит на нее донельзя встревоженно, когда мягко приобнимает доверчиво устроившуюся у нее на плече Шинобу, и интересуется аккуратно:
— Плохо? — спрашивает она, и в голосе ее звучит неподдельная печаль.
— Плохо, — односложно отвечает Шинобу, а после, подумав, добавляет: — Я однолюб. Сама недавно это поняла. Человек, которого я полюбила, потерял своего соулмейта. Как думаешь, насколько я разбита по шкале от одного до десяти?
— На все одиннадцать? — невесело предполагает Мицури.
— На все одиннадцать, — подтверждает Шинобу и устало закрывает глаза.
— Связь соулмейтов — это неповторимое явление, — спустя продолжительное время произносит Мицури. — Возможность чувствовать друг друга как самого себя, ощущать чужие эмоции на другом конце связи — это только немногое из того, что доподлинно известно. Ты знаешь, что бывает, когда человек теряет соулмейта? — задает она риторический вопрос, и Шинобу хмурится, чувствуя неладное. — Связь обрывается с одной стороны, и человек, который недавно чувствовал и за себя, и за другого, неожиданно обретает зияющую дыру где-то в районе груди, а татуировка постоянно болит и ноет так, что легче стесать этот узор об камни-шипы и оставить себе навек шрам. Некоторые так и делают, — Мицури грустно опускает глаза, а после ловит взгляд Шинобу и добавляет: — А некоторые оставляют себе метку соулмейта на всю жизнь и до самого конца живут с раздирающей их тела и души болью. Так они себя наказывают за то, что не смогли защитить половинку своей души.
Шинобу прячет свое лицо в пушистых волосах, путая соленые капли, стекающие по щекам, в розовых гладких прядях, щекочущих нос.
Она уходит в город на следующий день, а возвращается только через три. Первым делом Столп Насекомого посещает личные комнаты Столпа Глицинии, которую она старалась избегать не один и не два месяца по взаимному согласию.
Фуджимото, сидящая на татами, безмолвна и спокойна, почти равнодушна, лишь янтарно-желтые глаза блестят в полумраке, разгоняемом светом нескольких свеч. Только теперь Шинобу понимает, как сильно она тосковала по этому звериному взгляду, бледным веснушчатым щекам, родимому пятну-звезде около правого уха, изящной шее, широким плечам, узловатым пальцам, звонкому чистому голосу. Сердце Шинобу колотится где-то в глотке, когда она проводит ладонями по отвороту хаори и мгновением спустя скидывает его на пол — Фуджимото вскидывает брови и поджимает губы, когда взор Шинобу надежно фиксируется на ее лице.
Пуговица за пуговицей Шинобу расстегивает форменный пиджак, время от времени сбиваясь с выведенного темпа; сейчас, по сути, решится ее судьба, ее жизнь, ее первая и последняя любовь. Она запахивает полы одеяния, подходит на несколько шагов ближе, садится прямо напротив Фуджимото и обнажает грудную клетку.
Готовая послать ее к черту Мегуми давится заготовленными словами и впивается взглядом в чужие ключицы.
Не потому, что Шинобу демонстрирует ей незамысловатое нижнее белье — потому, что, начиная от плеч, проходя по ключицам и верхней части груди, по тонкой коже вьется-играется искусный узор крупных гроздьев распустившейся глицинии, обнимающей раскидистыми ветвями шею и частично руки.
Такой же, какой был на спине у Канаэ.
Такой же, какой был на спине у Мегуми.
Мегуми зачарованно, полубессознательно тянет ладони к Шинобу и мягко, осторожно проводит пальцами по слегка покрасневшим контурам татуировки, еще не успевшей зажить, вскидывает на Шинобу несчастный взгляд, полный вязкой, мучительной боли, и спрашивает горько и надрывно:
— Зачем? Милая Шинобу, зачем?
Шинобу не отвечает, вместо этого судорожно сгребает чужие ладони в плен своих пальцев, жмется к ним щеками, лбом, губами, подбородком, принимается покрывать их суматошными, легкими поцелуями и шепчет отчаянно и полубезумно:
— Я омерзительна сама себе, я знаю, что ты соулмейт Канаэ, я не прошу тебя отпустить и забыть ее, но я так люблю тебя, так сильно люблю тебя, что не смогу без тебя жить, я буду твоей половинкой души или целой твоей душой, пожалуйста, дай мне шанс сделать тебя счастливой, мне ничего больше в этой жизни не надо!..
Она не может видеть выражение лица Мегуми — ей попросту страшно поднимать глаза, потому что ей кажется, что стоит ей сделать это, и ее отвергнут, — а потому и не может предугадать, что она сделает следующим. Так, когда эти самые руки вырываются из ее хватки и отстраняются, Шинобу вздрагивает, готовясь к тому, что ее сердце будет окончательно выжжено самым жгучим пламенем безответного чувства — но никак не к тому, что эти мозолистые ладони лягут к ней на шею сзади и на плечо, притягивая ближе к Мегуми, склоняющейся над ее губами.
У их первого поцелуя привкус слез и меда — Шинобу хочет верить, что ее огромной любви хватит им двоим с головой.
