Когда расцветает глициния

      Прикосновения Мегуми — нежные, невесомые, почти неощутимые, они скользят по плечам, шее, животу Шинобу легкими, ласковыми перышками, с осторожностью оглаживая каждый застарелый шрам, каждую незначительную царапинку. На какое-то мгновение ей становится стыдно за себя — любой, кто имеет дело с демонами, никогда не сможет сохранить свое тело в первозданном виде — но ладони Мегуми с таким трепетом проходятся по коже, так мягко затрагивают каждый сантиметр, что Шинобу напрочь выбрасывает из головы ненужные, лишние мысли и сама подается всем корпусом вперед, чтобы урвать беглый поцелуй.       Они не первый раз занимаются любовью, но сердце Шинобу замирает от болезненной, сдавливающей горло нежности как в первый — она с жадностью разделяет с Мегуми одно дыхание на двоих, льнет к ней всем телом, ласково обвивает изящную шею руками и заключает в кольцо объятий, когда Мегуми прижимает ее к себе. Касаться Мегуми — значит касаться чистейшего солнечного света, растекающегося по венам сладкой патокой, наслаждаться искрами пламени, проскальзывающего сквозь пальцы игривым обжигающе горячим потоком, любоваться отражением звезд на золотисто-янтарной поверхности бездонно глубоких озер, собирать ртом с кожи насыщенный медовый запах, такой сильный, такой одуряющий, от которого кружится голова, и, не скрываясь, кричать в голос, когда тонкие пальцы в очередной раз проводят по самому сокровенному, а губы оставляют дорожку из поцелуев на доверчиво открытой шее.       Шинобу знает, что она не имеет никакого морального права торопиться самой и торопить Мегуми, — она не может представить себе, как тяжело приходится Мегуми, безумным волевым усилием решившейся на такой отчаянный, безрассудный шаг ради себя и ради Шинобу, изнывающей, угасающей, умирающей без чужой любви, на которую она не имела никакого морального права претендовать. Шинобу помнит, что Мегуми — не ее соулмейт, не ее предназначенная пара, не ее судьба, но она безнадежно пытается обмануть саму себя и свою возлюбленную, чтобы обменяться с ней невидимыми оковами и навсегда связать друг друга сквозь пелену страданий, поделенных напополам, и всепоглощающей любви.       Огромная любовь Шинобу затмевает и грызущую изнутри боль, и горечь потери, и бесконечный страх, и глубинное отчаяние, поднимающееся с самого дна ее души; горячечное, сумасшедшее, ослепительно яркое чувство окружает ее сознание плотным покровом, и все ее мысли окончательно концентрируются на объекте ее воздыхания. Будь ее воля, Шинобу спрятала бы Мегуми за семью замками, за десятью печатями и оберегала бы ее всеми своими силами, но Мегуми — Столп Глицинии, одна из сильнейших элитных мечников Организации, и Шинобу попросту не имеет никакой возможности ее переубедить. Она осознает, что ее возлюбленная может в любой момент отдать свою жизнь за чью-то чужую, за право существовать спокойно и не опасаться вероятности в любой момент погибнуть от рук демонов.       Мегуми сражается за мир во всем мире, отдавая этому делу свои здоровье, время, силы, и вряд ли отступится от своих принципов даже ради Шинобу, с которой имеет особую связь, — Мегуми готова выжать себя досуха, но добыть голову каждого из чудовищ, пожирающих людей ради утоления огромного, всепоглощающего голода.       Шинобу не смеет ее винить — она все лелеет тихую, скромную мечту найти демона, который когда-то отобрал жизнь ее горячо любимой старшей сестры, и испытать на нем весь свой арсенал сильнодействующих ядов. Ей мучительно сложно назвать гибель Канаэ плюсом — да, она сумела признаться той, о ком не смела даже думать, да, она смогла отвоевать крохотный, тесный уголок в самом сердце своей возлюбленной, да, она была ближе, чем кто бы то ни было, с единственной, перед кем она готова была преклонить колени, но это не отменяло того факта, что ее сестра, ее горячо оберегаемая и любимая сестра была окончательно и бесповоротно мертва. Это значило, что она провалилась целиком и полностью как линия защиты — не уберегла, не защитила, не сумела удержать на этой земле и оставить рядом с собой, рядом с ее соулмейтом. Шинобу была готова поспорить, что Мегуми думала точно так же, — и поэтому ее татуировка родственных душ была обжигающе горячей, воспаленной, болезненно красной; так Мегуми наказывала себя за то, что опоздала, что отпустила, что была бесполезной и могла только бессильно смотреть на то, как Канаэ умирала у нее на руках.       На спине Мегуми по-прежнему цветут и пахнут белые астры, переплетающиеся с нежными соцветиями вишни, искрят персиковые гибискусы, лиловые орхидеи и пурпурные глоксинии, мерцают красные камелии, яркие пионы и коралловые маргаритки, поблескивает мелкими лиловыми цветками лаванды; как бы сильно Шинобу не хотела увидеть на коже между широких плеч прекрасную стайку изящных бабочек, ткущих полотно пыльцы своими тонкими, изящными крылышками и выписывающих искусные узоры из ветра и легких прикосновений, этому никогда не бывать.       Не каждый может отказаться от своей предназначенной, неповторимой родственной души в угоду человеку, которого ты полюбил всем своим сердцем, способным любить лишь единожды.       Шинобу смогла — именно поэтому у нее на ключицах вьется-играется нежный, восхитительный узор из раскидистых, роскошных ветвей лиловой глицинии. Мегуми не смогла — именно поэтому ее спина покрыта кровоточащими цветами, оплакивающими смерть второй половинки.       Мегуми не смогла.       Ее душа отдана другой.       Но Мегуми мягко целует доверчиво открытую шею, осторожно касается чужих припухших, искусанных губ, спускается ниже по ключицам, груди, ребрам и припадает ртом к самому сокровенному — из головы Шинобу моментально вылетают все ненужные, посторонние мысли, стоит только горячему жару томной волной разлиться в самом низу живота. Она запускает свои ладони в короткие встрепанные пряди, но так, чтобы не дергать, не царапать, но нежить тонкий шелк волос, пропуская его сквозь пальцы — хоть так доставляя нехитрое удовольствие. Мегуми ласкает ее развязно и жарко, то скользит губами по прохладной коже, то проникает языком в самую глубину, и успокаивающе, нежно поглаживает ладонями мелко дрожащие бедра Шинобу, когда та вскидывает их в очередной раз, не в силах на пике удовольствия задавить протяжный, гортанный стон.       Когда Шинобу через силу поднимает голову, чтобы заглянуть в чужие глаза, она замирает от восхищения — радужки Мегуми словно подсвечиваются изнутри мерным золотистым светом, и девушка тонет в бездонном темном янтаре, похожем больше на топленую карамель, теряется в бездне чернильно-черных зрачков и глубинной горечи во взгляде, переполненном тягучим отчаянием. Шинобу поднимается на локтях легко и изящно, и глаза Мегуми капля за каплей заполняются беспросветной тоской, когда она в очередной раз находит возможность для сравнения, а после морщится болезненно и виновато, закрывая лицо ладонями, потому что знает, что сравнивать — значит губить и себя, и саму Шинобу.       — Посмотри на меня, Мегуми, — шепчет Шинобу тихо и хрипло, и Мегуми несмело вскидывает на нее больной взгляд.       — Прости меня, Шинобу, — говорит она почти неслышно и ежится как будто бы от холода, несмотря на то, что комната протоплена до основания. — Ничего не получится, я же постоянно вижу в тебе ее, понимаешь? Мне не следовало поддаваться тебе, боже, Шинобу, я должна была понимать, что ничего не выйдет, но зачем я попыталась, зачем, зачем?..       — Потому что я люблю тебя, — надрывно произносит Шинобу и с недюжинной силой вздергивает возлюбленную, усаживает ее на футоне, седлает ее колени, прижимаясь оголенной грудью с цветущими ветвями глицинии над ней, и заключает чужое бледное лицо в плен своих ладоней, касается чужого лба своим. — Потому что я люблю тебя, слышишь? Потому что я всегда хочу быть рядом, всегда хочу быть с тобой, быть твоей единственной опорой и поддержкой, помогать тебе во всем, делить с тобой одну постель и одну душу на двоих.       — Моя душа отдана другой, — с горечью говорит Мегуми, и Шинобу отрицательно мотает головой, опровергая ее слова, и отстраняется на короткое мгновение, чтобы заглянуть в глаза.       — Моя душа отдана тебе, — отрезает она, и Мегуми вздрагивает так крупно, словно Шинобу отвесила ей хлесткую, размашистую пощечину, а после смотрит изумленно и неверяще, как будто бы до нее только сейчас доходит смысл сказанных слов. — Пусть твоя душа отдана другой, пусть. Зато у тебя есть моя душа — этого тебе достаточно?       — Но Шинобу, — слабо выдыхает Мегуми, и лицо ее искажается уродливым оттенком отчаяния. — У тебя уже есть предназначенный. Ты обязательно найдешь его, слышишь меня? Он всегда будет с тобой, когда ты узнаешь, кто он, и я не буду больше тебе нужной. Я и так бракованная, изломанная, зачем я тебе? Я навсегда прикована к Канаэ, твоей сестре, я всегда буду любить ее и никогда не смогу полюбить кого-то еще, так устроена связь соулмейтов. У тебя будет свое счастье, своя душа, и ты…       — Не нужна мне чужая душа, — шипит Шинобу и крепче сжимает чужие плечи так, что ее возлюбленная морщится от боли. — Плевать я на нее хотела. На всех я плевать хотела, кроме тебя, Мегуми. Я навсегда останусь с тобой. Я всегда буду любить тебя и только тебя. Я твоя.       Мегуми закрывает глаза обессиленно и устало — не верит. Шинобу опрокидывает ее на футон, переворачивает ее на живот и принимается с особой тщательностью выцеловывать пульсирующую болью татуировку прямо по покрасневшему, кровоточащему контуру так, что Мегуми ахает не то от неожиданности, не то от боли, когда Шинобу ласково и широко проходится языком по особо воспаленному месту, собирая на нёбе сильный металлический привкус крови.       Мегуми расслабляется и отдается Шинобу на поруки, и та, забываясь от сильного, сжигающего ее изнутри чувства, мешающегося с крепким, жарким возбуждением и пьянящим ощущением вседозволенности, смело оглаживает шершавыми ладонями крепкие мышцы, касается губами каждой впадинки, каждой родинки, каждого шрама, собирая ртом пряный запах медовой глицинии и втягивая в себя ощущение бесконечной пустоты, зияющей прямо посреди чужой груди.       Мегуми под ней сглатывает приглушенные стоны, отчаянно цепляясь за простынь, когда губы Шинобу смыкаются на напряженном соске, а ее пальцы проникают во влажные, жаркие глубины и задают свой темп; Шинобу проходится дорожкой из поцелуев по высокой груди и ключицам, почти целомудренно касается чужих губ своими, и Мегуми, обнимающую ее за шею, выгибает дугой, когда по крепкому телу проходится волна крупной дрожи.       На пике удовольствия Мегуми, забывшись, на выдохе заполошно шепчет «Канаэ», расчерчивая хрупкие плечи Шинобу кровавыми полосами царапин.       Шинобу баюкает свое собственное рыдающее сердце и старается убедить себя, что ей вовсе не больно, что все еще будет, что все еще впереди.       Потому что Мегуми и правда старается — это выражается в том, как осторожно она сплетает их пальцы, ласково поглаживая кожу ладони, как обнимает ее со спины аккуратно и бережно, словно Шинобу хрустальная, — в этом даже есть какая-то прелесть, когда Мегуми кладет свой подбородок ей на плечо, потому что она ненамного ее выше, — как заботится о ней со всем возможным усердием, таскает ей вкусности, лечит своими руками после тяжелых миссий, проводит с ней как можно больше времени, как пытается любить ее теми покореженными, разбросанными осколками сердца, царапающими ребра изнутри, и пустующей душой, ушедшей следом за Канаэ.       Иногда взгляд Мегуми становится пространным и страшным, смотрящим куда-то за пределы человеческого понимания, за границу между земным и небесным, — ее золотисто-желтые глаза, перемежающиеся с медовыми искрами на янтарной радужке, пустеют и перестают нести в себе хоть что-то людское, то самое, типичное для веселого, звонкого Столпа Глицинии. Улыбка застывает на тонких, искусанных губах некрасивой пародией на чистосердечную искренность, обращающуюся заливистым хохотом и обнаженными в радостном оскале зубами, — в такие моменты Шинобу кажется, что она теряет Мегуми, потому что та, будучи живой и здоровой, на короткий промежуток времени перестает существовать и исчезает, растворяется в воздухе, словно и не было никогда узорчатого лилового хаори — почти символа Столпа Глицинии, — россыпи звездочек-веснушек по всему телу, пряного медового аромата, пропитывающего волосы, и мягкого понимающего взгляда.       Хоть в золотистых глазах еще плещутся искры жизни, хоть крепкое тело еще функционирует, притворяясь дееспособным, с каждым днем Мегуми становится все сложнее и сложнее удерживаться в мире рядом с Шинобу.       Шинобу понятия не имеет, что она должна с этим делать и каким образом бороться.       Все ее существо болит от осознания того, что ее возлюбленная по-прежнему шаг за шагом тянется к той, что ушла за пределы и забрала с собой ее душу, стремится достичь своего соулмейта, давно покоящегося за гранью, и навсегда остаться с ним. Шинобу делает все возможное, чтобы сохранить личность Мегуми, — она разговаривает с ней часами на самые разные темы, от серьезных до самых дурацких, ходит с ней гулять в любой свободный момент, водит ее по городу в поисках местечек, где можно от души набить живот, притаскивает ей с миссий цветы, красивые камушки и прочие безделушки, касается ее как можно чаще, как можно интимнее, приучая к постоянному тактильному контакту, не забывает ей ежедневно шептать слова о любви и убеждать, что никогда ее не бросит.       Наградой становится тень прежней искренней улыбки — Мегуми дергает уголками губ осторожно и неуверенно, что разительно отличается от ее устоявшейся маски беззаботной счастливой девушки, стекающей с ее лица подобно воску, плавящемуся от жара огня; кажется, будто бы она уже успела забыть, что значит улыбаться и как это нужно делать, — Шинобу считает свою сестру немного жестокой, потому что та на пороге смерти просила Мегуми позаботиться о ее семье, младшей Кочо, и улыбаться. И Мегуми улыбалась — неискренне, насквозь фальшиво, широко и так отчаянно, так болезненно, что Шинобу хотелось выть, глядя на ее страдания.       Ей самой было ничуть не легче — грудь спирало от сдавленных рыданий, горло пережимало криком, когда кричать хотелось меньше всего, чтобы не показывать свое неподдельное горе другим, и Столп Насекомого тоже надела маску, чтобы играть роль Столпа Цветов – чистой, светлой, несравненной Канаэ Кочо, ее любимой старшей сестры, на которую она не могла быть похожей. Так она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы пережить огромную потерю, оставившую ее без родного человека, достаточно свободной, чтобы вести себя так, как она, возможно, всегда хотела, но не могла, достаточно смелой, чтобы набраться наглости и позволить себе заменить Канаэ даже в таком интимном, деликатном деле, как общение с соулмейтом.       Да только чужая личина, которую носила Шинобу и с которой она уже успела свыкнуться, причиняла Мегуми страшную, нечеловечески сильную боль, потому что она видела в Шинобу невероятное количество сходств с горячо любимой Канаэ, потому что их одинаковость проявлялась даже в самой маленькой, самой незначительной детали, потому что это было как ножом по сердцу, — и это ранило сильнее всего.       И Шинобу через кровь, пот и слезы отдирала от себя маску, сумевшую почти намертво приклеиться к ее лицу, — хотя бы ради Мегуми, хотя бы рядом с ней обнажая себя настоящую: непокорную, дерзкую, яркую и шумную.       Это успокаивало ее, потому что таким образом Мегуми могла видеть в Шинобу Шинобу, а не очень качественную копию Канаэ, и это значительно облегчало им обоим жизнь.       Мегуми училась любить настоящую Шинобу.       Шинобу училась отдавать свою любовь и ничего не требовать взамен.       Шинобу кажется, что у них все налаживается, — Мегуми улыбается немножко искреннее, немножко светлее, чем раньше, первая идет на тесный контакт и честно проявляет ласковую привязанность, очень похожую на нечто пограничное между глубокой дружбой и зарождающейся влюбленностью. Жаркая, страстная любовь Шинобу, демонстрируемая ей безо всяких стеснений, без всяких раздумий, дает свои плоды, и Мегуми словно отогревается прямо посреди своей вечно промозглой стужи, вымораживающей все внутренности, расцветает робко и неуверенно, как расцветает лиловая глициния в период между маем и июнем, очаровывая и завораживая любого, кто к ней приблизится.       Шинобу чувствует себя обнадеженной и почти счастливой, но она тщательно контролирует свои эмоции, боясь спугнуть этот до невозможного переломный момент, — она все ищет в янтарно-золотистых глазах те самые звезды, символ начала новой жизни, и никак не может их найти. Шинобу обладает достаточным запасом терпения и огромным, неиссякаемым запасом любви для того, чтобы дождаться и добиться нужного, — она все еще верит, что в ее силах одарить Мегуми желанием жить дальше.       А потом ее, Гию Томиоку и Мегуми отправляют на задание, откуда они притаскивают в Главный штаб троих истребителей-почти-не-новичков и одну малышку-демона, судя по внешнему виду — родную сестру истребителя с бордовыми волосами. При виде последнего обостренная интуиция Шинобу скребется настырно и свирепо, предчувствуя огромную беду, и как обычно оказывается права.       Парнишка стоит на коленях с выбитой челюстью, усталый, израненный и измученный, но смотрит прямо и непокорно, не желая и не понимая необходимости склонять голову перед Столпами, — еще бы, он видит их всех впервые, да и установленных правил не знает. Шинобу становится его жаль, и Мегми, кажется, тоже, потому что она осторожно усаживает раненого мальчишку поудобнее, а Шинобу поит его с рук водой с обезболивающим — взгляд Танджиро Камадо проясняется, и он внезапно вскидывает на Шинобу абсолютно удивленные, ошарашенные глаза, полные неверения.       Шинобу может его понять — у нее под хаори с прожилками, под жестким форменным пиджаком начинают шевелить тончайшими узорчатыми крылышками бабочки. Судя по тому, как Мегуми отдергивает руку, будто обжегшись, и смотрит на ладонь недоуменно и непонимающе, это не иллюзия и не обман.       Надо же было найти своего соулмейта именно сейчас.       Шинобу больше не смотрит на то, как эмоции на лице мальчишки сменяются с бешеной скоростью, — ее взор целиком прикован к Мегуми, которая осторожно сжимает и разжимает пальцы в кулак, дергает уголком рта как-то ломано, а после медленно поднимает голову и глядит Шинобу прямо в глаза.       На лице Мегуми как будто бы в замедленной съемке появляется улыбка — не та, которая почти искренняя, немного неуверенная, но от и до настоящая, а ее искусственный заменитель, качественно склеенная подделка, которая для незнающего человека сойдет и за натуральную. Янтарно-желтые радужки тускнеют до оттенка приглушенного золота, из зрачков пропадает вообще какой-то намек на жизнь — Мегуми в один момент из реального человека становится бездушной куклой.       Для нее не составляет труда сложить два и два, поведение Камадо, реакцию Шинобу и чрезмерную активность татуировки истребителя, чувствующуюся даже сквозь плотную ткань хаори, — поэтому Мегуми склоняется обратно к мальчишке и принимается радушным, воркующим тоном спрашивать у него, где и что у него болит и способен ли он рассказать сейчас, что произошло и как он может это объяснить.       Шинобу чувствует — Камадо так же изумлен и оглушен, как и она сама, и едва ли может сложить слова, крутящиеся на основании языка, в толковые предложения; нить соулмейтов тянет их друг к другу с безумной силой, требует подтверждения Связи как можно скорее, и если парень таращится на Шинобу с восторгом и восхищением, то сама Шинобу смотрит только на Мегуми.       Мегуми не смотрит на нее в ответ.       Дальнейшие события смешиваются в одну сплошную круговерть, и Шинобу не успевает толком среагировать — мальчишка и его сестра остаются в живых, Ояката-сама собирает Столпов, и сразу же после собрания Мегуми уходит на длительное задание, не одарив Шинобу даже взглядом. Бабочка не успевает поймать ветвь глицинии — она ускользает прямо сквозь ее крылья и уносится единым порывом ветра за пределы ее досягаемости.       Все возвращается на круги своя.       Шинобу больно почти физически.       Она терпеливо ждет возвращения Мегуми — кажется, та уходит куда-то далеко, на восток, и, судя по словам Главы, вернется только через несколько недель. Сердце Шинобу сжимается от муки, жжется татуировка на ключицах, словно желая раствориться в кости и мышцах, и буйствует неугомонная стая бабочек, жаждущая сорваться с кожи и осесть на чужой спине плотным коконом. Полный затаенного смущения, искренней радости и ошарашивающей нежности взгляд преследует Шинобу все время, и владелец этого взгляда даже не думает скрываться — на широких плечах, острых лопатках вспыхивают яркие, жгучие языки пламени, перемежающиеся с обманчиво спокойными узорами водной глади, и вместе они создают завораживающую картину смешения двух непокорных, опасных стихий.       Шинобу осознает, что ее тянет к светлому мальчишке сильнейшим магнитом, и вместе с этим прекрасно понимает, что эти чувства — не ее, они не принадлежат ей и никогда не будут принадлежать, потому что это проклятая обманка, предложенная Связью, настырно и нежеланно всученной ей в руки. Шинобу хочется плеваться и рычать, потому что она всей своей душой жаждет послать своего соулмейта к чертям, чтобы не путался под ногами, не смотрел своими невозможными глазами, не пытался проявлять неловкие знаки внимания, — ей это все не нужно, и чихать она хотела на то, что ее судьба обитает где-то совсем рядом.       Сердце и душа Шинобу навеки отданы Мегуми — это непреложная истина, возведенная в абсолют.       — Я люблю другую, — честно и откровенно говорит она, когда в определенный момент их повседневное с Камадо общение поворачивает в совершенно иную сторону. — Не всем везет с соулмейтами, Камадо-кун. Мне очень жаль.       — Но как же?.. — шепчет мальчишка надрывно и жалобно вскидывает брови. — Это же… на всю жизнь, Кочо-сан. Разве это та вещь, которую можно избежать? От которой можно отказаться? Меня учили, что невозможно жить без своего соулмейта, это плохо и страшно.       — Я знаю, — горько произносит Шинобу и стискивает в ладонях ткань хаори, потому что руки сами по себе лезут прикоснуться к собеседнику. — Это очень плохо, очень больно и очень страшно, это известно мне не понаслышке. Я люблю человека, который потерял своего соулмейта, Камадо-кун. Я не могу оставить ее одну после того, как обещала ей навсегда остаться рядом с ней и стать ей родственной душой.       — Как же я… без Вас? — тихо и хрипло спрашивает он и утыкается лицом в ладони. Бабочки на спине Шинобу трепещут отчаянно и неудержимо, готовясь порвать тонкую кожу своими бритвенно-острыми крыльями.       — Ты сильный, Камадо-кун, — отвечает Шинобу искренне и улыбается очень-очень горько. — Ты справишься. Прости меня. Прости.       На душе у нее скребут кошки все время до возвращения Мегуми — Шинобу очень плохо и очень больно, ей кажется, что ее грудная клетка скоро взорвется от концентрированного яда, источаемого отвергнутой Связью, и чувство невосполнимой утраты, проецируемое на нее саму через чертову нить судьбы, прорастает сквозь ее грудную клетку шипастой розой, красивой и опасной хотя бы за счет своих шипов. Вдох калечит легкие, выдох — горло, и Шинобу кажется, что от ее недуга нет лекарства, потому что все ее внутренние боли происходят от осознания собственной ничтожности.       Мегуми приходит в Дом Бабочки целая и невредимая, лишь несколько засохших царапин пересекают ее лицо и шею; она, безмолвная и неподвижная, сидит перед ней на кушетке и смотрит куда-то сквозь Шинобу, лишь время от времени сверкают янтарные искры на ее радужках, отражающих свет от ламп, разгоняющих тьму в лазарете. Взгляд Мегуми наполнен каким-то отупелым, наигранным безразличием, тщательно спрятанной в самой глубине болью, разливающейся по венам густым мазутом, и молчаливым, усталым смирением, жалящим неожиданно остро и резко, да так, что Шинобу взрывается градом эмоций. Она отвешивает Фуджимото хлесткую пощечину, как следует встряхивает ее за грудки, стучит своим лбом ей в лоб, стискивает в пальцах крепкую ткань форменного пиджака и всем телом вжимается в свою возлюбленную, словно старается через подобное действие стать с ней единым целым, и срывающимся голосом повторяет истины в последней инстанции, свои заветы, свою исповедь, которым она никогда не посмеет изменить.       Ее колотит в истерике долго и сильно — ровно до тех пор, пока ей на спину не ложатся теплые ладони, поглаживающие, ласкающие ее плечи и ребра, и Шинобу затихает, словно ее внутренний ревущий зверь успокаивается от такого обращения. От Мегуми пахнет потом, кровью, чем-то травяным и сладким, тягучим запахом глицинии, да так сильно, так дурманяще, что Шинобу утыкается носом в местечко между шеей и плечом, обвивает чужую талию руками и жадно собирает капли аромата, пьянея от близости.       Совокупность произошедшего — появление соулмейта, уход Мегуми, разговор с соулмейтом, возвращение Мегуми — морально выжимает Шинобу досуха, и она, убаюканная теплом и негромкой, незатейливой мелодией, напеваемой красивым грудным голосом, засыпает у своей возлюбленной на груди, чтобы с утра проснуться и крайне удивиться подобному повороту событий. Мегуми никогда не просыпалась с ней утром в одной постели, а сейчас проснулась, — и Шинобу замирает под ее грустным, нежным взглядом, как напуганный кролик перед взором волка.       — Я верю тебе, Ши-чан, — шепчет Мегуми и первая тянется за поцелуем.       Все нутро Шинобу трепещет, пока она проводит руками по крепким плечам, забирается пальцами под нательную рубашку, мягко царапает ноготочками стальной пресс и сжимает между костяшками напряженный сосок. Шершавые, мозолистые ладони Мегуми ласково оглаживают ее шею, широко проходятся по спине и ныряют за пояс хакама, и Шинобу несдержанно стонет в чужой рот, когда горячие пальцы осторожно касаются нежных, влажных складок и проникают глубже, в самое нутро.       Заниматься любовью с Мегуми — значит плавиться, как мягкий воск от тепла свечи, от излишне медленных касаний, прижиматься как можно ближе, как можно теснее, чтобы между телами не осталось и какой-то жалкой прослойки воздуха, срывать с чужих тонких, искусанных губ стоны, вздохи и поцелуи, осыпать плечи ласковыми укусами-метками и вылизывать воспаленную татуировку на чужой спине, всем сердцем желая уменьшить боль, которую наличие этих самых прекрасных, замысловатых узоров несет.       Золото в глазах Мегуми переливается бликами и искрится звездами, когда она ласково обводит на тонких ключицах Шинобу кончиками пальцев роскошные, раскидистые ветви лиловой глицинии, кренящейся под тяжестью собственного веса; в янтарных радужках читается такой затаенный восторг, такая преступная нежность, такая глухая печаль, что Шинобу, кажется, с каждой секундой забывает, как дышать.       Она напрочь игнорирует назойливое жжение своей татуировки соулмейтов, сдирающей с нее кожу, проваривающей ее живьем, указующей, повелевающей, равно как и грустный, отчаянный взгляд исподлобья, как и неловкие, поломанные улыбки, как и нервное подергивание плечами при виде нее, — важен лишь только тот факт, что Мегуми верит ей.       Что Мегуми оживает.       С появлением в Главном штабе Танджиро Камадо и его сестры время ускоряется как будто бы вдвое: события начинают происходить с такой скоростью, что никто не успевает за ними следить. Организация истребителей теряет охотников настолько стремительно, что Шинобу, повидавшая на своем жизненном пути очень и очень многое, приобретает в свои постоянные спутники извечную головную боль — у нее, как у главы Медицинского крыла, количество забот и волнений вырастает практически вдвое, она окончательно перестает выходить на задания, занимаясь исключительно лечением и выхаживанием больных и раненых, и постепенно расходует свои нервы на всякие беспокойные ситуации.       Что-то надвигается. Шинобу не может сказать, что именно, но что-то нехорошее, даже ужасное, — это видно по ухудшающемуся состоянию Оякаты-сама, болезненному, прекрасно ощутимому напряжению, бьющему по вискам, как молотом по наковальне, сгущающемуся мраку в каждом углу Штаба и осунувшимся лицам всех Столпов, хоть как-то задействованных в разбирательствах в связи со сложившимися обстоятельствами.       У нее все еще остается один-единственный оплот спокойствия в виде Мегуми — пусть она тоже безумно устает, у Мегуми всегда есть пара ласковых слов, нежные объятия, согревающие до самых костей, и нежная, пусть и предельно вымотанная, улыбка. Несмотря на происходящий вокруг хаос, рядом с ней по-прежнему тепло и уютно, и Шинобу всегда удается расслабиться в ее обществе, позволяя себе упиваться близостью с любимым человеком, — и Мегуми, понимающая Мегуми разрешает ей эти короткие мгновения слабости, зная, как тяжело для нее дается весь этот кошмар и сколько сил он из нее выпивает.       Это осознание делает Мегуми мягче и податливее, таким образом она уделяет куда больше внимания Шинобу и зачастую даже отдает ей свое драгоценное время сна, который и так находится в недостатке; пока вокруг происходит непонятная чертовщина, возлюбленная Шинобу обнимает ее отчаянно, с каким-то затаенным, вымученным ожиданием, скрывающимся в каждом плавном движении, каждом бесшумном шаге и — взгляде.       О, этот взгляд заставляет Шинобу встрепенуться и напрячься — пока Мегуми думает, что ее никто не видит, она смотрит на свой клинок ничирин так, словно уже предвкушает, как он будет сносить чьи-то головы и пронзать чьи-то сердца, как будет поить оружие демонической кровью и срезать крупные куски плоти.       В глазах Мегуми отчетливо, различимо читается яркая, обжигающая жажда мести — и только лишь это заставляет Шинобу обессиленно рухнуть перед ней на колени и со всей силы вцепиться ей в бедра, вскидывая голову наверх, чтобы просто заглянуть в чужое умиротворенное лицо. Шинобу отлично, просто прекрасно знает Мегуми, и это знание, замешанное на страстной любви, бесконечном обожании и безумной привязанности, обеспечивает ей практически стопроцентное понимание того, о чем именно думает возлюбленная и что конкретно она хочет.       — Не надо, Мегуми, — заполошно шепчет Шинобу, когда в золотистых радужках на короткий миг вспыхивает нечто хищное, темное, и тут же гаснет, убаюканное неподдельным, искренним сиянием; но сердце Шинобу не обманешь, несмотря на всю предельную честность выражения лица Мегуми. Она действительно спокойна и уравновешена, на ее губах играет расслабленная, теплая улыбка, адресованная Шинобу, только ей одной.       Шинобу до безумия страшно — впервые за долгое время она не может до конца разглядеть намерения возлюбленной на чернильно-черном дне бездонных зрачков, даже несмотря на то, что они очевидны и кристально прозрачны.       — Все будет хорошо, Ши-чан, — шепчет Мегуми нежно и заправляет выбившуюся из прически прядь за аккуратное ушко, а после любовно гладит ее по щеке, и Шинобу, как большая кошка, притирается к ее ладони и впитывает в себя необходимую порцию ласки. — Все будет хорошо. Я тебе обещаю.       Шинобу ей не верит и обещает себе не спускать с нее глаз. Она не может себе позволить, не может, не может, не может, не может…       Напряжение витает в воздухе, бьет по нервам и течет по венам раскаленной магмой, прожигает мышцы до кости в ожидании неизвестности; несмотря на то, что все стоят наизготовку, ничего не происходит. Истребители тренируются, Столпы — тоже; все готовятся к финальной, решающей схватке и не думают себя щадить, хотя стоило бы. Шинобу держится рядом с Мегуми и даже не думает ее покидать — предчувствие чего-то нехорошего вгрызается в ее виски и пробирается под кожу, выкручивая пальцы от ощущения собственной беспомощности.       Мягкая улыбка Мегуми превращается в хищный оскал, черты лица заостряются с каждым днем все больше и больше, превращая симпатичную девушку в дикого зверя, — Шинобу старается отвлекать ее, одергивать, переводить ее мысли в другое русло, но у нее не выходит, и от этой мысли становится очень и очень больно, как будто бы в сердце воткнули несколько ржавых гвоздей и провернули на триста шестьдесят градусов, оставляя эмоции и чувства гнить в груди под гнетом собственной беспомощности.       В тот момент, когда воздух сотрясает оглушительный взрыв, Шинобу вздрагивает и с ужасом смотрит на столп дыма и огня, взметнувшийся к облаками; да, это можно было предугадать, можно было предвидеть, но Ояката-сама… Шинобу, сидящая на крыше, подскакивает на ноги, все еще не в силах отвести взгляд от полыхающего неба, и напряженно оглядывается на Мегуми, поднимающуюся нарочито медленно и смотрящую на нее в ответ с неясной эмоцией, таящейся на дне зрачков.       — Шинобу, — шепчет Мегуми и для такой ситуации оказывается непозволительно близко. Шинобу хочет отойти, всеми силами хочет отойти, потому что интуиция вопит во всю глотку: «Опасно! Не трожь! Беги!», но тело сковывает предчувствием беды, и Шинобу не может ступить ни шагу назад.       Мегуми улыбается светло и совершенно искренне, и сердце бесконечно любящей ее Шинобу в очередной раз пропускает удар. Мегуми произносит почти неслышное «спасибо», мягко приподнимает подбородок Шинобу и целует ее: сначала легко и нежно, затем более жадно и настойчиво, и когда в рот Шинобу проникает нечто маленькое и гладкое, она, не задумываясь, проглатывает его, но опомниться, вырваться не успевает.       Последнее, что она видит перед тем, как ее сознание меркнет, — это расплавленное золото в янтарно-желтых глазах, светящихся в полумраке ночи печально, нежно и благодарно.       Шинобу приходит в себя рывком; голова слегка гудит от снотворного, мерзким травяным привкусом ощущающегося на языке, и ее взгляд утыкается в деревянные доски — одно из сверхпрочных укрытий, подготовленных Столпами для защиты более слабых и не успевших уйти подальше в случае возникновения чрезвычайной ситуации. Рядом лежит ее клинок в сая и одна из парных катан Мегуми. К резным темным ножнам с лиловыми узорами прикреплена записка.       Шинобу хватает ее обеими ладонями, впивается в нее глазами свирепо, с остервенением, вычитывает каждый иероглиф тщательно и внимательно и — бледнеет лицом, обмирает телом, и кожа ее становится цветом как белоснежный лист бумаги.       Шинобу срывается с места с такой скоростью, с которой никогда не бегала.       В висках набатом бьется: «Успеть, успеть, успеть, успеть…», но Шинобу с ужасающим отчаянием скорее ощущает, чем знает: она безнадежно опаздывает.       Она не ведает, куда идти, но скорее чувствует всей душой и телом, которые направляют ее, наполняя каждую клеточку бешеным адреналином, зашкаливающим в крови, и сердце в груди колотится страшно и бешено не от усталости, но от ужаса осознаваемой ситуации.       Мегуми хотела ее уберечь — и поэтому оставила Шинобу в безопасности.       Мегуми хотела отомстить своими силами — и поэтому решила все без учета мнения Шинобу. Она с самого начала не собиралась оставаться в живых.       Этот диссонанс впивается в мозг, отравляет разум, пока Шинобу бежит, не жалея сил; она с едва видимым сожалением проскакивает мимо сражающихся лиц, отстраненно помогая им по мере возможности, потому что ее голова занята совершенно другим.       Ноги подкашиваются, чертова татуировка соулмейта жжет спину, а искусственные ветви глицинии трепещут и качаются, и без того повышая уровень стресса донельзя взвинченной Шинобу. Связь зовет ее в другую сторону — помочь, защитить, оградить, — а сердце и разум требуют бежать как можно быстрее, как можно стремительнее, чтобы вбить своей возлюбленной в глотку желание жить за сестру и вместо сестры.       Она распахивает дверь в отчаянной панике и застывает соляным столбом; демон, Вторая высшая Луна, если верить его глазам, смотрит на нее в ответ и дружелюбно, вежливо улыбается. В его объятиях заключен человек, имеющий до боли знакомый светловолосый затылок и сгорбленную спину, и сквозь дыру в хаори и пиджаке униформы истребителей демонов виднеются изящные, горделивые цветы, покрытые красными брызгами; через дыру в ребрах сочится кровь — вязкая, алая, имеющая медный запах.       Демон поглощает тело Мегуми своим телом, не оставляя после нее и единого следа.       Шинобу оглушительно, совершенно не по-человечески ревет и бросается в атаку.       Она атакует без устали, без промедления; ненависть и боль текут по ее венам и делают ее сильнее, быстрее, увереннее, крепче, да настолько, что клинок ничирин с нежно-фиолетовым лезвием становится в ее руках пушинкой, поднять которую легче легкого, как бы слаба Шинобу не была физически, — отчаяние и чувство непоправимой потери бурлят в ее мышцах и костях, создавая из убитой горем Столпа Насекомого идеальную машину для убийства.       Шинобу игнорирует ранения, свой страх перед более сильным и серьезным противником, всепоглощающую пустоту прямо посередине груди и невероятно мощный прилив ярости, расползающийся по мышцам ядовитым стимулятором, — она никогда не чувствовала ранее такой всеобъемлющей силы, но ей плевать, ведь все, что ей нужно, — это заполучить голову ненавистной Второй высшей Луны, скалящегося так ехидно и наигранно, что Шинобу хочется зубами вырвать ему глотку. За то, что убил Канаэ, что заставил страдать Мегуми и ее саму, что отравил мысли Мегуми чудовищным желанием отомстить даже ценой своей собственной жизни.       В критический момент на поле боя появляется мальчик-кабан, но едва ли Шинобу обращает на него внимание — они чувствуют друг друга на каком-то подсознательном уровне, и их атаки выходят синхронными и завершающими одна другую, но этого недостаточно — демон, по силам сравнимый сразу с тремя Столпами, все еще превосходит их на две или даже три головы, и истребители очень близки к тому, чтобы проиграть, упустить демона из виду, позволить ему уйти и дальше творить свои бесчинства.       Шинобу ухает в это отчаяние с головой — ну как же так, она не может дать ему пройти, она еще не отомстила Второй высшей Луне за все, что он сделал по отношению к ней; сердце ее горит болью и ненавистью, эта ядреная смесь горчит на основании языка мерзостным привкусом и затмевает рассудок. На глазах Шинобу выступают слезы бессилия и беспомощности — все такая же слабая и немощная, что даже не может забрать давно обещанный долг в виде одной демонической головы.       Когда Шинобу уже готова опустить руки и позволить ледяному клону убить себя, демон неожиданно начинает плавиться и таять, распадаться на неопрятную биомассу, и на последнем издыхании создает свою сильнейшую технику, закрываясь от истребителей в попытке регенерировать.       От его тела исходит едва уловимое лиловое свечение — типичный признак использования сильнейшего яда из глицинии, который Шинобу собственноручно разрабатывала несколько лет, но так и не довела до ума.       Мегуми принимала яд малыми дозами больше года и ничего не позволила заметить самой Шинобу, врачу и отравительнице, бессовестно одурманила ее надеждой на взаимность и пьянящей близостью, развела на откровенность, выведав тайну одного из секретных исследований, а сама усыпила ее и пошла прямиком в руки к Второй высшей Луне, чтобы позволить сожрать себя и таким образом ввести в тело демона огромную дозу смертельного яда, разрушающего его изнутри.       Шинобу, ловя момент, на всей возможной скорости пробирается через защиту из техник демонической крови, стараясь снести голову обезоруженной твари, но ей все еще не хватает для этого силы; из глаз брызгают слезы отчаяния и ненависти к себе, к демону, к окружающим, к самой судьбе, что отняла у нее самую главную женщину в ее жизни. Мальчик-кабан швыряет свои мечи, и мощь его броска соединяется со смертоносным давлением катаны Мегуми в тонких, слабых руках Шинобу.       Голова Второй высшей Луны катится по доскам и рассыпается в прах прежде, чем Шинобу от бессильной злости и отчаянной ненависти успевает пнуть ее напоследок. Она спотыкается о собственную ногу и валится на доски, как марионетка, у которой жестокий кукловод отрезал все нити, позволяющие ей функционировать и жить.       Воздух тяжел от удушающего металлического запаха крови и приторного медового аромата глицинии, он свербит в носу, застревает где-то между ребер, вызывая щемящую боль, и мешает нормально вдохнуть. Смятая бумажка, все это время прижимаемая к рукояти нежно-фиолетового клинка ничирин, выпадает из безвольной ладони Шинобу и неловко оседает вниз, растекаясь некрасивой кляксой на водной глади.

Я бы смогла полюбить тебя, если бы у нас было чуть больше времени. Но его не было.