Чтоб тебя, Гусман!

      Гусман, улыбаясь, любовался лицом напротив, таким живым и весёлым. Не таким как вчера. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что мог снова его видеть. Она все та же девочка, смелая и целеустремленная, солнечная настолько, что проникала в сердце, как наконечник стрелы. Но в то же время, перед ним сидела совершенно другой человек. Она выросла, став опорой самой себе. И не выглядела напуганной. Но одно было неизменным, она все так же не подавала ему знаков, чтобы сократить дистанцию. Как всегда. Порой его это злило, порой умиляло. Он обычно ждал, когда его безобидные провокации откликнутся в ее душе или теле, и она сама, словно снежинка на ветру, прилипнет к его губам, чтобы растаять.       Только сейчас это казалось сумасшествием, каким-то откликом прошлого, от недостижимости которого щемило в сердце. Даже вчерашний поцелуй в лифте казался каким-то сном, мучительным и желанным. Вспоминая этот поцелуй и ее нежные губы на своих губах, ее женственное тепло, которое она излучала непроизвольно, и которое растекалось по его венам, как только он притрагивался к ее коже, по его спине пробежали мурашки. Признавать было нечего, все было очевидно. Он никогда не переставал ее любить, и от этого хотелось рыдать. Ему. Рыдать.       Они сидели во время перерыва на обед. На время переговоров, офис Гусмана предоставил партнёрам кабинеты для работы. И поэтому ухватив ее после очередного совещания, он потянул ее в небольшое кафе на углу, чтобы выпить горячего кофе и немного поговорить, пока было время до ее отлета.        Лицо девушки целовало солнце, а на ветру развевались выбившиеся прядки волос из ее собранной копны кудряшек. От той простой девчонки не осталось и следа: искусно подведенные глаза, пухлые губы, каждую морщинку которых заливал блеск персиковой помады, золотая подвеска в виде полумесяца на обнаженной шее, множество изящных колечек на тонких пальцах. Просторная белая блузка слегка просвечивала, позволяя парню угадывать очертания ее тела. Широкие рукава, собранные у самых запястий, выделяли утонченность ее рук и оттенок ее смуглой кожи. Высокие горчичные кюлоты открывали изящные лодыжки, обрамленные шнуровкой еле заметных белых босоножек. Напротив, сидел он, коротко стриженный, все еще усыпанный редкими веснушками по уже возмужавшему лицу. Он глупо и влюбленно улыбался, время от времени поправляя запонки на рукавах белой хлопковой рубашки, которая, так или иначе, облегала его мускулы. Как всегда, верхние пуговицы были расстегнуты, открывая обзору его шею и цепь на ней из белого золота крупного звена. Типичный офисный стиль, но не без щеголеватого налета небрежности, присущего Гусману.       — Так вот, Андер с Омаром тайно поженились. Мы с родителями узнали об этом через месяц. — девушка увлеченно рассказывала про личную жизнь брата уже четверть часа.       — Серьезно? — парень ошарашенно и радостно расплылся в улыбке. — Андер такая крыса, даже не намекнул. Теперь я точно отправлю ему самую ужасный пошлый свадебный подарок.       — Я тоже злилась на них. Очень. Но на расстоянии сильно не позлишься. Поэтому все наши поздравления они получали в Чикаго через FaceTime.       Гусман, думая об истории Андера и Омара, был очень счастлив за парней. Но где-то неосознанно его кололо осознание. Ее семья приняла в итоге сына гея с парнем, а его — нет.       — Можно задать личный вопрос?       Надя заметно напряглась и заерзала на сидении.       — Задай, но я могу не ответить.       — Хорошо. Ты счастлива с Маликом? — он не хотел слышать ее слова, он высматривал ответ в ее темных как смоль глазах, искал блеск надежды.       — Следующий вопрос. — девушка спокойно улыбнулась, отпивая кофе из чашки.       — Понял. — но по его взгляду было понятно, что он не остался доволен ответом. Он настойчиво смотрел на девушку, которая не желала ничего говорить.       — Твой взгляд говорит больше, чем тебе хотелось бы. Ну… Если ты хочешь услышать, что я с ним никогда не спала или не испытывала к нему эмоций в конечном итоге, то это не так.       — Ты его любишь?       Девушка пожала плечами. Она не знала почему, но сейчас ей хотелось ненадолго говорить откровенно о том, как есть на самом деле. Она смотрела на него и видела того, кому могла доверить все. Он был безопасностью, крепостью, опорой, которую она не могла ощутить так долго в ком-то еще, кроме себя. Родственная душа… Просто Гусман¸ с которым никогда не было страшно с тех самых пор, как она увидела любовь в его глазах. Даже спустя столько лет. Приходилось делать вид, что она не читала его мысли по взглядам. Приходилось делать вид, что эти взгляды не отзываются в ее душе призывом послать всю свою выстроенную до занудства жизнь, чтобы снова почувствовать властные заботливые руки на своем теле. Девушка нервно сглотнула, проведя по краю чашки кончиком пальцем.       — Ты должен понимать, что мы были оба в одинаковой ситуации. Ни он, ни я, в конечном итоге, не хотели этого. Но его отец обещал ему долю в бизнесе, когда он женится, а я не хотела довести своего отца до второго инсульта. Это только после того, как он принял Андера, я поняла, что от разочарования не умирают. Кажется, это цитата Андера.       — Эта мысль тоже крутилась в моей голове.       Девушка грустно улыбнулась.       — Мы были детьми. И нам обоим приходилось привыкать к обстоятельствам и друг к другу. И не сблизиться в этой ситуации было нельзя. Дружба переросла в симпатию, влечение.       На лице Гусмана заиграли эмоции ревности, которые он пытался скрыть. Парень сжимал челюсти и заламывал пальцы до белых следов.       — Но если ты спрашиваешь о таком чувстве как…       Гусман с любопытством поднял на нее глаза. Девушка снова пожала плечами.       — То нет. И мы довольно честны в этом друг перед другом. В смысле, конечно мы любим друг друга по-человечески…       — Зачем тогда ты с ним?       — Как я уже сказала, за время адаптации мы сблизились. И мы хорошие партнёры. К тому же, на моем горизонте за время брака ни разу не появилась интересующая меня альтернатива.       Гусман поднял бровь, игриво улыбаясь, и положил свою ладонь под ее руку, заключив в замок.       — Так уж и ни разу.       Девушка не стала высвобождать руку и погладила его ладонь в ответ кончиками пальцев.       — Я понимаю, что ты сейчас хочешь сказать. Но давай по-честному. Раз ты мне поведал всю свою жизнь, да и я тоже болтаю без умолку.       — Давай. — он положил подбородок на сложенные руки на столе, и сделал очень заинтересованный вид.       — То, что произошло вчера было неправильным.       — Я считаю другое неправильным, но не хочу тебя злить. Просто признайся, что скучала по мне.       «Я никогда не переставала».       Девушка улыбнулась, не желая отрицать очевидное. Но позволить этому заходить куда-то дальше, чтобы ей приходилось принимать трудное решение, ей не хотелось. Но, кажется, она начинала догадываться, что каждая минута после их встречи уже была тем или иным маленьким решением. Можно было не брать его руку в лифте, можно было не позволить ему себя поцеловать, можно было не соглашаться на кофе. Можно было бы… И снова, тяжелый вздох, который должен был обреченно оборвать всякие вольные мысли.       — Давай не будем. Мы взрослые люди, и, кажется, оба понимаем, что происходит. Но это ничего не меняет.       Лицо парня изменилось, как будто бы его прострелил болезненный спазм.       — А ты бы хотела что-то поменять?       — Это не имеет значения, Гусман. Я бы хотела продолжать спокойно жить.       — Спокойно, но несчастно?       — А где я буду счастлива?       — Ты знаешь.       Девушка покачала головой.       — Я снова чувствую, что совершаю одну и ту же ошибку, Надя. Но я не могу ничего другого делать, когда ты вот так сидишь напротив. — он не был импульсивным или вспыльчивым сейчас, тихий и до боли искренний голос пронзал ее слух. — Я, наверное, наивный дурак, что говорю сейчас это. Но я бы отдал все, чтобы…       — Гусман, я не могу.       — У вас нет детей, а отец принял Андера, если для тебя это важно.       — Я не могу. — повторила девушка более настойчиво. Но по ее мечущемуся взгляду было видно, что ее терзали сомнения.       — Если тебя что-то держит, я могу это решить. — парень не отступал, но он все еще сохранял спокойствие, которое ему давалось невыносимо тяжело.       Девушка наклонилась через весь стол и ладонью закрыла его губы.       — Я не хочу, чтобы ты решал за меня, Гусман. — прошептала она. — Несмотря на то, как сильно я тебя…       Она запнулась на момент. И от осознания ее даже начало подташнивать.       — Рада видеть.       Из-под теней пушистых ресниц, немного напуганные глаза цвета темного кофе кричали то слово, которое она не произнесла. Парень расползся в хитрой улыбке. Он убрал ее руку и прошептал в ответ в нескольких сантиметрах от ее лица.       — Я тоже тебя… рад видеть.       Надя закатила глаза и смущенно улыбнулась. Как же все это глупо.       — Гусман, я серьезно. — она подняла глаза и попыталась принять серьезное выражение лица. — Я не хочу, чтобы ты что-то решал.       — Но я ведь все еще могу предлагать? — парень поднял брови. — Так вот, предлагаю тебе, как преуспевающему журналисту, в исключительно корыстных целях и для повышения конкурентоспособности моей фирмы, перейти в руководство нашего будущего отдела, занимающегося политическими обзорами.       — Гусман… — девушка посмотрела на него с упреком. — Я завтра уеду.       Парень вздохнул, но не отпускал ее руку и не переставал улыбаться.       — Я понял. Я не буду давить.       — Спасибо. — девушка встала из-за стола и позвала Гусмана за собой, указывая на часы. — Нам пора.

***

      Тишину в кабинете прервал тихий стук.       — Не помешаю? — в дверном проеме показалось лицо Гусмана, озаренное улыбкой. Только в этот раз она была грустной.       — Конечно, заходи. — девушка привстала из-за стола и подошла навстречу к мужчине.       Из-за спины парень достал стакан с кофе и небольшую коробочку, перевязанную атласной красной ленточкой.       — Сегодня последний день, ты улетаешь завтра утром в Барселону?       — Да. Билеты куплены, вещи почти собраны. Осталось только выселиться из отеля.       — Кстати, откуда у тебя здесь машина тогда?       — Взяла напрокат на несколько дней. Но ты же не пришел, чтобы спросить про машину?       — Хотел принести тебе немного кофе. И подарок. Открой, когда я уйду, ладно?       — Спасибо. — девушка расплылась в улыбке и блеснула удивленным взглядом из-под ресниц. — Что там?       — Что-то, что останется всегда с тобой.       — Хм, интересно. — она взяла коробочку из его рук и подняла глаза на парня. –Спасибо, Гусман.       Было невыносимо тяжело смотреть на него, зная, что впереди ее ждет самолет. Она будет смотреть в окно и наблюдать за городом, в котором останется он. Она тайком заглядывала в его глаза, выискивая на радужках зрачков солнечные лучики, хотела запечатлеть в своей памяти контуры его лица: горбинку на носу, морщинки на щеках, когда он улыбался, пульсирование вены на его шее. В горле пересохло, а сердце от осознания, начало медленно отбивать болезненные ритмы. Она вновь обняла его. Не из приличия на прощание, но потому что хотела запомнить его тепло и запах его тела. Кажется, от этого стало еще дурнее. Она слышала стук его сердца, а от него начинало болеть и ее.       Она почувствовала, как его руки крепко сжали ее талию. Он повел ее за собой и прислонился к двери, прижимая ее ближе. Девушка ощущала, как старательно он затягивал «дружеские объятия на прощания». И это подтвердилось тем, как нежно он начал водить пальцами вдоль ее позвоночника, оставляя дорожку мурашек после себя. Пульсировало все тело, особенно, девушка ощутила это внизу живота. Она еще ближе прижала его к себе, спустив руки на его поясницу. Она подняла на него глаза и поняла, как трудно ему было сдерживать свое желание, судя по его жадному взгляду и тяжелому дыханию. Его кадык резко опустился и вновь поднялся, когда он сглотнул. Температура накалялась. Она почувствовала, как его рука начала спускаться ниже. И это, словно лизнувший язык огня, распространило ток по всему ее телу. Но он остановился. Зачем?       Гусман отстранился. Он поместил ее лицо, между своих теплых ладоней и с нежностью посмотрел на нее.       — Спасибо, что приехала.       Она ожидала поцелуя. Этого неправильного, ненужного поцелуя. И уже в голове метались мысли между желанием сдаться предвкушению и необходимостью отстраниться. Девушка прикрыла глаза, вдыхая запах его парфюма, и даже подалась вперед, приоткрыв губы. Но вдруг она почувствовала теплые губы на своем лбу. Нежный след, оставленный на прощание. Внутри все оборвалось.       — Пока, Надя.       — Пока, Гусман.       Он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Разочарованная и опустошенная, она стояла посреди кабинета. Гримаса горечи и отвращения к самой себе пробежала по ее лицу. Она вздохнула и посмотрела на коробочку в своих руках.       Девушка подошла скорее к столу и открыла заветный ящик Пандоры. Она спешно развязала ленту трясущимися пальцами и открыла крышечку. На дне лежали блестящие прямоугольники бумаги.       Надя нащупала стопочку карточек и достала из коробочки. Это были полароиды, сделанные на фотоаппарат, которые когда-то подарила ему Марина. Словно ледяной водой ее обдало так, что по спине пробежал холодок. Кажется, сердце не хотело держаться в грудной клетке.       Девушка начала перебирать фотокарточки и чем больше листала, тем глубже в воспоминания она погружалась, тем сильнее внутри поднималась больная ностальгия.       Это они в день их первой ночи, укутанные в плед, счастливые и растрепанные.       А тут она стоит напротив заходящего солнца и самозабвенно смеется над его шуткой во время их тайной прогулки.       Тут их лица были слишком близко, чтобы что-то разобрать на расфокусированном снимке. Кажется, они кривлялись и дурачились в его комнате.       На следующем полароиде она стоит с тарелкой куриного супа у него в комнате и с упреком смотрит в камеру, когда Гусман с поломанной рукой и сотрясением мозга не хотел лечиться.       Девушка не заметила, как теплая горечь захлестнула ее, и горячая капля упала на пальцы. Девушка вытерла слезу, начиная шмыгать носом. Но продолжила рассматривать заветные снимки, подавляя всхлипы.       Здесь они сидят в парке, она сфотографировала его, когда он лежал на лавочке у нее на коленках. Тот самый серый пиджак с красной вышивкой и его сморщенное лицо от вспышки.       А это она с Ребекой, ним, Самуэлем и Карлой в обнимку стоят в клубе, распыляя улыбки вокруг так, что фотография казалась живой. Рядом стояли Андер и Омар. Гусман смог его простить спустя часы разговоров и, кажется, литры слез обоих. На заднем фоне стояли Лу и Валерио: он высунул язык и что-то кричал, а она, повиснув на его шее, смеялась и показывала средний палец в камеру. Она вспомнила чувство шока, когда оба, ухватив ее в коридоре и затащив в пустой класс, виновато смотрели на нее и искренне просили прощения. Она не знала, что сподвигло их на это. Она помнила, как извинения Лукреции прилипали к губам, словно она боялась сказать лишнего. Она помнила, как с облегчением она выдохнула и гордо задрав носик, протянула руку. На фото лишь не было Поло и Кайетаны. Она не знала, что сейчас было в их жизни, знала лишь, что никто так и не смог ничего доказать.       А эту фотографию она не помнила. Девушка лежала на белой постели, раскинув руки, а ее волосы рассыпались по подушке. Умиротворенное лицо. Он ее сфотографировал спящую.       Слезы не переставали литься. В тишине кабинета сидела красивая палестинка, сжимая зубы от боли, разрывая свою душу на части, держа в руке блестящие кусочки бумаги.

***

      Проклятые семь часов утра после бессонной пьяной ночи. Парень, измученно подперев голову рукой, наблюдал как брошенная в воду таблетка шипела, распыляя тысячи белых пузырьков в стакане.       Он пил, беззаветно пил всю ночь в одиночестве, заливая жалость к себе градусом. Лучше бы он никогда ее больше не увидел. Их второе прощание далось ему слишком тяжело. Он не хотел рассматривать комнату¸ по которой валялись осколки ни в чем неповинной полутораметровой вазы и бутылка виски, которую он прикончил за ночь.       Отвратительное чувство опустошения, по сравнению с которым похмелье отходило на второй план. Он пил, беззаветно пил всю ночь в одиночестве, разбивая стекла в квартире и в своем сердце.       На руках были ссадины и порезы, опухшее лицо смотрело на него в зеркало. Он разочарованно смотрел на себя растрепанного, слабого и отчаянного и ненавидел. Удар в стену и резкая пронзительная боль в запястье и на костяшках пальцев. Наивный придурок.       Он пил, беззаветно пил всю ночь в одиночестве, пытаясь вырвать чувства пальцами, по которым липким потоком стекали воспоминания о ней. Снова тошнило и новый приступ головной боли. Мир был разбитым, как и он. Он ненавидел это воскресенье за его небо, которое уносило ее в другой город.       Он слишком много вспомнил. Больше не дотронуться пальцами к ее губам, не почувствовать, как ее ресницы щекочут шею, больше не увидеть, как она тает на его руках как сладкий шоколад, который можно слизать и быть счастливым. Она появилась на мгновение, когда без нее уже было привычно, и вновь упорхнула, оставив его без надежды.       Токсичная любовь? Нет, она его не отравляла, и он ее никогда насильно не держал.       Страсть? Ему достаточно было ее нежного взгляда, чтобы быть счастливым.       Зависимость? Возможно. Хотя, как показала жизнь, жить без нее он мог и умел. Но хотел ли?       Или может осознание, что это лучшее и самое глубокое чувство, которое он испытывал к кому-либо. Он мечтал когда-то, что все образуется и он сможет оберегать ее сон, а она каждый день будила бы его сонная и любимая. Дурак, наивный дурак.       Звонок горничной, чтобы убралась, звонок в доставку.       Час спустя горячие капли больно бьются о шею и стекают по телу. Звуки стекла из гостиной, которые горничная спешно собирает. Опустошение распространяется по телу, но вода его расслабляет. Ледяная вода возвращает в реальность. Полотенце вокруг бедер, мокрые волосы, убранная квартира. Ожидание еды. Время собрать себя по кускам.       Он сидел на диване уже убранной квартиры, не удосужившись сменить полотенце на одежду, и жадно пил воду, бутылка из-под которой хрустела у него в руках.       Прозвенел звонок, наконец-то приехала доставка. Уже без такой головной боли, но все еще слабый, он поднялся и подошел к двери, чтобы забрать китайскую еду. Мужчина прокрутил замок до щелчка и приоткрыл дверь.       Карие глаза, немного сумасшедшие и расширенные от азарта, прострелили взглядом все его существо. Пространство будто бы резко расширилось и сжалось до площади ее губ. Все заискрилось. Не было слов. Были лишь звуки закатывающегося в квартиру чемодана и звуки поцелуев вперемешку с тяжелым дыханием в тишине. Он не задавал вопросов, даже не в состоянии их сформулировать. Девушка, одетая в просторное платье, перехваченное поясом на талии, совершенно без макияжа, толкнула его рукой в спальню, не прекращая исследовать его губы своими губами и нежно проникая языком в его рот.       Гусман, ошарашенный, но счастливый, разгорался еще больше от контраста чувств, пресыщающих его. Она толкнула его резко на кровать, и остановилась, тяжело дыша от возбуждения, прожигая его нетерпеливым взглядом. Ее тонкие пальцы медленно развязывали пояс. Но он не готов был так долго ждать, он притянул девушку к себе так, что она навалилась на него всем телом, и с еще большим рвением стал целовать и покусывать ее шею, грубо и резко стягивая с нее платье. Обезоруженная и обнаженная, она сидела на нем, уперевшись руками в грудь, и резко стянула влажное полотенце с его бедер. Разделял их лишь тонкий слой ткани. Но Гусман быстро исправил это недоразумение, после спешно достав блестящий квадратик из ящика своей тумбочки.       Прижавшись лбом к его лбу, девушка медленно, но настойчиво насадила себя на него. Он помог, резким толчком проникая в нее. Тихий вздох. Темп нарастал, когда она бедрами двигала взад и вперед, словно перемалывая специи. Он сжимал ее бедра, помогая ей двигаться и не мог поверить, что это не сон. Даже если бы это был он, он ни за что не позволил бы себе проснуться. Каждым резким толчком парень наверстывал годы разлуки. День за днем. В этом не было ничего пошлого или грязного. Каждый ее изгиб тела, каждый мокрый след на теле был мазком кисти на полотне. Жадно, бережно, нежно и грубо. Это было настоящим искусством.

***

      Выйдя из душа, влажные, расслабленные и счастливые, они завалились на диван, поглаживая друг друга и закрыв глаза. Но в воздухе все еще висели вопросы. Гусман боялся ее спугнуть, боялся спросить и получить ответ, поэтому, накручивая ее локон на палец, он терпеливо молчал, бережно вдыхая ее аромат.       Девушка сама прервала недолгий тихий отдых. Подскочив и босиком пробежав до коридора, она вернулась с сумкой. Из-под его огромной футболки, свисающей на ней, выглядывали темные трусики и ее округлившиеся бедра. Небрежно рассыпанные волосы, заправленные за ухо, делали ее образ трогательным и непривычно беззащитным. Парень на момент испугался, что она собирается снова уйти. Но она села рядом, взяв его руку в свою. Кажется, она немного нервничала, как и он. Решительно выдохнув, она начала.       — Гусман, я остаюсь в своей компании и при частичном слиянии, как мы и решили, я буду управлять конкретно политическим сектором в Мадриде. Моему начальнику не стоит переживать за конкуренцию в Барселоне, которые как ты и сам знаешь, останутся в некоторой независимости от твоего агентства. Мы с ним вчера вечером это решили. Но я не хочу просто управлять сектором под твоим начальством. Я хочу выкупить пять процентов акций твоей компании и быть партнёром.       Парень ошарашенно и восхищенно рассматривал девушку, не в силах что-либо сказать или возразить.       — Если есть переживания по моей оплате, то я накопила приличную сумму за время… Парень не стал слушать дальше, а притянул девушку за подбородок и крепко поцеловал.       Она улыбнулась, но отстранилась.       — И еще кое-что. — девушка подвинула ближе свою сумку. — Я… Принесла кое-что.       Девушка достала из сумки блок обернутой блестящей бумаги.       — Это новые карточки для полароидов. Я хочу, чтобы воспоминаний… наших воспоминаний… было больше. И да, — девушка гордо улыбнулась, — это официально мое решение.       Где-то в небоскребе Мадрида, в просторной квартире, глаза влюбленных блестели уверенной надеждой, а в пространстве раздавался звонкий смех и нежные признания…