Путь Жаворонка

ГЛАВА VIII П У С Т Ы Н Я – Да я скорей сапоги тут брошу, чем палиард, – упрямился Лантек. – Ой, да ты дурака-то не валяй! – горячился Фоско. – Далеко ты уйдешь без сапог! Это тебе не мягонький песочек на пляже, по такыру ты и мили босым не пройдешь, а от песка солнца у тебя на который-то день воспалятся глаза, и встанешь ты, голубчик, прямо на ядовитую змеюку, на хвост. – Это я к слову про сапоги, – отозвался Лантек, будучи сам не рад, что ротный так раскипятился. – Метафора. Палиард не весит почти ничего, и я вполне способен его нести. – А кто понесет тебя? – Я ведь могу и обидеться, Фоско, – сказал Лантек. – Пожаловался ли я хоть раз? И неужели ты думаешь, что если я не смогу передвигать ноги, у меня не хватит духу поступить, как Виктор? Фоско плюхнулся на песок рядом с Лантеком. Виктор растянул себе связки на ноге. Ради него Корней устроил короткий привал, и, когда выяснилось, что дальше Виктор шагу ступить не сможет, он вскрыл себе вены. Его нашли уже мертвым. В песке легко рыть могилы, и с тех пор люди Корнея взяли за правило: одного не ждут. Даже если это будет Корней, но к счастью, о Корнее пока речи не шло. Это был восьмой день пути. Они сделали около трехсот миль, и теперь океан песка лежал и впереди, и позади, и во все стороны, сколько видел глаз. Белая раскаленная равнина, пологие дюны в форме серпа по направлению ветра, и серое небо, лишенное малейшего облачка. И жар, струящийся со всех сторон: сверху, от белого солнца, висевшего в пыли как правильный диск без ореола, и снизу, от песка, который, сколько ни рой на привале, не становился влажным. Из животных здесь были лишь те, кому для жизни хватает ночной росы и крови своих жертв. Фоско не думал, что у Лантека хватит сил надолго: тот с первых минут казался ему слабым звеном, но шел день за днем наравне со всеми, и при этом еще хорохорился. Ротный был умен и ценил это, а кроме того, он догадывался об особом отношении Корнея к Воробью. Да что говорить, любому было ясно, что Лантек – особенный. Во всяком случае, Фоско решил, что он тут главная нянька. – Если ты дойдешь до конца, – сказал он, – добудешь себе палиард из сандалового дерева. Скоро мы так ослабнем, что лишний фунт покажется нам стоуном. – Охотно верю, – отозвался Лантек, – однако палиарда не брошу. Палиарды, кстати, из сандалового дерева не делают, на них идет добрая ель. И ты сам знаешь, Фоско, что инструмент у меня лишнего не весит. Да уж. С его птичьим аппетитом он не нуждался в таком количестве пищи, как нормальный солдат, а потому самовольно урезал себе паек, да еще и радовался втихаря, что не приходится тащить такую тяжесть. Ротный это слишком поздно обнаружил. Слишком много хлопот было вокруг этого марша, чтобы следить за кем-нибудь одним. Корней настоял, чтобы армия двигалась по шестнадцать часов в сутки, и шедший рядом с ним адъютант вполголоса считал шаги: пятьдесят тысяч в день были нормой. Давались они дорогой ценой. Песок забивался в поры, и кожа людей покрывалась язвами; песок был в их слезящихся глазах, скрипел на зубах, и отплевываться, кажется, было уже нечем. От песка чесалось все тело, и он оседал в легких. В часы полуденного жара армия останавливалась и зарывалась в песок, не дававший прохлады. Мечи втыкались в землю, к ним привязывались рубахи, и в скудной тени этих жалких навесов люди пережидали самый жар. Это был плохой, нервный, тяжелый и душный сон, и как только ближе к вечеру жар чуть спадал, армия, кряхтя, поднималась из песка, с трудом разминала затекшие конечности и оборванной толпой валила дальше, на запад, под мерный счет шагов. А потом возникали краски. Блеклое небо сгущалось, удлинялись тени, безнадежная ширь пустыни уютно сжималась и уже не казалась столь безнадежной, прохлада ложилась на плечи. Небо становилось алым, кирпичным, затем наливалось густой бархатной синевой, в которой зажигались огни. Там, впереди, маячил Серп, и яркая звезда на его острие безошибочно указывала Запад. А какое небо в пустыне, и какие звезды! Выдирая ноги из вязкого песка или спотыкаясь на такыре, Лантек забывал и о пустыне, и о притяжении земли, и о собственном несовершенном теле. Его зрение и воображение были наполнены этими огромными звездами. Они казались ему хрустальными бокалами в темном зеркальном шкафу полуночи, и он безотчетно напрягал слух, пытаясь уловить их затухающий звон. По ночам множество ссутуленных спин вокруг него словно переставало существовать, растворяясь в вечерних сумерках, а потом всходила луна и преображала пустыню. Песчаное месиво под ногами, впереди оно превращалась вдруг в серебряное блюдо с выщербленными червленью теневыми склонами дюн. Ночь наполнялась волшебными образами и щемящими воспоминаниями, небо обнимало землю, и вся Вселенная могла бы уравновеситься на весах Господа одним человеческим сердцем. И благодатная ночь пролетала, как миг. А утром рассветало, по человеческим телам пробегал озноб, и разгорался нежно-розовый восток с сизыми перышками облаков – это если повезет. Серебряная пустыня обесцвечивалась и на мгновение вновь выпадала из мира, оттесненная небом куда-то на задворки всего сущего, и день разворачивался, как рулон полотна, и по этому льющемуся с небес полотну вновь струился жар. В этом плавящем горниле время переставало течь, а память, не в силах удержать в себе колоссальный период от восхода до полудня, рассыпалась в прах, утрачивая волшебство минувшей ночи, и оставляя лишь муку тяжкого движения шатающихся от усталости людей, и мерный счет: сорок пять тысяч шестьсот... шестьсот один... шестьсот два... шестьсот три... шестьсот десять... семьсот... И так до самого полудня, до команды, позволяющей упасть лицом в песок, накрыть рубахой голову и не шевелиться, лежать, и не ощущать, как вспучивается волдырями обожженная кожа на спине. На двенадцатый день человек по имени Ашан сошел с ума и с детской песенкой на устах убежал в пески. Его не смогли догнать: безумие придало ему сил, да и погоня не очень старалась – никто не мог обременять себя безумцем. У Лантека долго не выходили из головы крики Ашана о хрустальном городе, что стоит за тем вот барханом, и о солнце, играющем в его шпилях. Он задавал себе вопрос, насколько близок к Ашану он сам со своими ночными фантазиями, ведь и сам он возводил на своем пути хрустальные и серебряные мосты, замки и башни, и населял их всевозможными духами. На четырнадцатый день счет шагов на несколько минут прервался – адъютант Корнея рухнул лицом в песок и был мертв, когда его перевернули на спину. Вместо него встал командир первой роты. Корней переживал – погибший юноша был из знатной семьи, и его отец был другом Корнея. На пятнадцатый день они одолели пятьсот пятьдесят миль, и у них кончилась вода. По расчетам Корнея впереди оставалось не более двухсот пятидесяти миль, но без воды они не могли прожить и двух дней. Корней велел копать колодец. Люди взялись за работу с жаром, песок копался легко. Пыл их поутих, когда стенки ямы стали осыпаться на работающих. Влаги не было и следа, песок был сух, как наждачная пыль, и чем глубже, тем становился тверже. И даже не темнел. Им удалось вырыть яму в два человеческих роста: песок поднимали наверх в узлах, связанных из рубах. Воды не было, и Корней понял бесполезность своей затеи. – Вытаскивайте их! – велел он. Находившиеся внизу подняли на него головы. Как страшно терять надежду. – Еще чуточку, – прохрипел кто-то. В этот миг яма осыпалась. Люди бросились разгребать песок, пытаясь вызволить своих товарищей. Живым достали только одного, трое задохнулись. Каждый чувствовал на своем затылке дыхание смерти. В этот день еще несколько человек покончили с собой. Командир сидел один, мрачнее грозовой тучи. В следующий переход они сделали всего тридцать пять тысяч шагов. Под утро Корней развернулся, прошел из авангарда ко второй роте. – Идешь, Воробышек? – Да, спасибо, съер Корней. Что мне сделается? Я как все. Оборванные и грязные, с красными слезящимися глазами, с лохмотьями облезшей кожи, с белой коркой соли, с ожогами, к которым невозможно было прикоснуться, иссохшая плоть как будто облепила кости, делая людей неразличимыми меж собой, и уже половина армии была босой. Воробей тоже выбросил свои сапоги с отвалившимися подметками. Ног он уже давно под собой не чуял. А в лице его снова проявилось то самое выражение, с каким он стоял под мечом Шадизара. «Если мы дойдем, – захотелось сказать Корнею, – жизнь наша станет другой. Это будет как второе рождение, и родимся мы свободными, без всяких присяг и обязательств. И мы вернемся домой, туда, где небо – голубое, а вода – зеленая, и пахнет свежестью с лугов. Мы вернемся и изменим нашу жизнь.» – Я страшусь пустыни, – сказал вполголоса Лантек. – Она, вероятно, убивает меня. Но иногда я думаю... Она входит в сердце, как нож.. как любовь... Как couр de grace 1. Корней кивнул и вернулся на свое место. Когда-то, еще недавно, он был равнодушен к жизни и смерти. А теперь он отчаянно, до безумия хотел выжить. ГЛАВА IX В Ы Г О Д Н А Я С Д Е Л К А С Е В Е Р Н О Г О В Е Т Р А Их хватило еще на три дня, но за последний они и десяти миль не сделали. Эти дни стали роковыми – число жертв перевалило за сотню. Людям, у которых еще оставалась пища, кусок не лез в горло: как назло, легкая пища для путешествий вся сплошь обезвоженная, сухая, копченая, соленая или вяленая. А горло было как будто выстлано наждачной пылью, и все уже поняли, что не дойдут. Смешно сказать, осталась такая малость! Но эту малость им было не одолеть. Та самая малость, что отделяет подвиг от смерти. Через несколько часов они не смогут шевелиться, пройдет совсем немного времени, и ящерицы будут резвиться в россыпи отбеленных песчаными бурями черепов. Корней споткнулся и упал на колени, руки его зарылись в песок. Кто-то шагнул, чтобы помочь ему подняться, но не смог наклониться, и Корней медленно, мучительно выпрямлялся, лениво удивляясь тому, как стал нескладен. Ему давно уже неинтересен был горизонт, он ничего оттуда не ждал, и когда он перевел воспаленные глаза к линии, где мутное небо сливалось с песком, и отметил там, вдали, какое-то темное пятно, любопытство пробудилось только через несколько минут. – Что там такое? – еле слышно спросил он у ближайшего офицера. Тот добросовестно тер глаза, но... – Мне не разглядеть, съер Корней. – Воробышек! – окликнул Корней Лантека. – Ты моряк, может, твои глаза острее? Лантек с трудом оторвал взгляд от песка под ногами, из-под руки вгляделся вперед. – Это, наверное, мираж, – хрипло сказал он. – А если это не мираж, то это оазис. Корней обернулся к армии. Люди не сводили с него глаз. – Вперед! – яростно сказал он. – Мы дойдем туда и умрем только там. Эти семь тысяч шагов они тащились, ползли, закусив кровоточащие губы и не сводя глаз со своей цели. Через три тысячи шагов стало ясно: это не мираж. Там ветер раскачивал чахлые пальмы, а в их тени сгрудилось что-то, похожее на хижины. А когда им до хижин осталось не более трехсот шагов, они увидели перед собой строй людей с черной кожей. Их было немного – около двухсот против армии из пяти тысяч, но их гладкая глянцевая кожа обтягивала тугие мускулы, в руках они держали тонкие копья и полые тростинки. Шатающиеся оборванные люди тупо глядели на хозяев оазиса. Без всякого сомнения, у тех была вода, и они готовы были ее защищать. Корней, кому близость воды, как лошади, придала сил, выскочил перед своим войском. – Стойте! – велел он. – Стойте... или садитесь на песок. Не шевелитесь. Не вздумайте их пугать. Люди начали оседать наземь, и Корней повернулся к хозяевам. Он мог рассчитывать лишь на свою искренность и на их милосердие, ему вовсе не улыбалась перспектива добывать воду ценой чьей-либо жизни, тем более, что побоище, буде оно случится, обещало стать невероятно кровавым: его люди были слабее детей, а тела хозяев выглядели налитыми силой. Он в полном одиночестве двинулся вперед, к строю чернокожих, вытянув перед собой руки и надеясь, что выглядит безобидно. Что-то в их сложении было странным для взгляда белого человека: как будто их туловища были укорочены, а конечности – вытянуты. Их руки и ноги казались нелепо длинными, а тонкие шеи как-то немного иначе поддерживали круглые, украшенные жесткими курчавыми волосами головы, но, вглядываясь в этих людей, Корней все больше проникался внутренним убеждением, что они красивы. Их глаза, похожие на агаты, внимательно следили за его движением. – Кто ваш эмир? – спросил Корней по-уракински. Те переглянулись. Они не поняли его, но Корнея не оставляла надежда договориться, ведь жажда есть жажда на всех языках. Со стороны чернокожих кто-то сделал несколько робких шагов навстречу Корнею. Корней не сводил с них уставших глаз. К нему двигались двое: сморщенный старик с седой головой, опирающийся на изукрашенное копье, скорее символ власти, чем оружие. В его глазах таилось то же напряженное внимание, что всем собой источал Корней. А рядом с ним шел... неужели белый? Корней переключился на эту неожиданную личность. Это несомненно был белый, его лицо утопало в светло-русой бороде, и пропорции его тела были более привычными. Хозяева оазиса были одеты лишь в юбки из пальмовых листьев, этот же рослый господин облачился в холщовые брюки, закатанные до колен, и рубаху, распахнутую на мускулистой волосатой груди. Очевидно, он жил среди них с их согласия и вел себя попросту. – Может быть, вы говорите по-уракински? – спросил Корней. – Я говорю по-уракински, – согласился незнакомец. – Но, может быть, вам проще беседовать на вашем родном языке, граф Корней? Мы соотечественники. Насколько я понимаю, вода для вас вопрос жизни и смерти? Корней кивнул, судорожно пытаясь вернуться к своей прежней личности – дипломату, царедворцу, вельможе: ведь от него ожидалось, что он будет всем этим, из своего необозримого прошлого. – Я почту за честь переводить вам в беседе с Северным Ветром. – С кем имею удовольствие?.. – Мое имя – Хлодвиг Мессон. Я путешественник и исследователь. Граф, прошу вас, не пытайтесь им угрожать: они хорошо вооружены и расстреляют вашу умирающую армию ядовитыми дротиками раньше, чем вы обнажите мечи. Они не обязаны оказывать вам помощь, они не христиане, жизнь не является для них непреложной ценностью. А кроме того, они были добры ко мне. Вождь Северный Ветер внимательно переводил глаза с одного собеседника на другого. Он походил на очень старого страуса. – Нам нужно только напоить людей и наполнить фляги, – сказал Корней. – И узнать, сколько миль до Куандиба. Северный Ветер покачал головой и что-то сказал. – Вас слишком много, – перевел Мессон. –У них самих воды в обрез, и если они снабдят вас ею вдоволь, это будет для них ощутимо. О силе не может быть и речи: даже если каким-то чудом вы одолеете, вам никогда не найти источник. Даже я, прожив здесь полгода, не знаю, где он находится. Вода – единственное их богатство и гарантия их выживания. Они прекрасно это понимают. – Если до захода солнца мои люди не получат хотя бы по глотку воды, завтра у вас здесь будет пять тысяч трупов. Племени это надо? Северный Ветер, выслушав Мессона, улыбнулся и не сказал ничего. – Может быть, – нерешительно предложил Корней, – мы могли бы купить воду? Мессон пожал плечами, исправно перевел и возвратил ответ. – Северный Ветер говорит, что вы можете дать? Денег они не знают. Еды у вас практически нет. Оружие из стали им не нужно: от посягательств Уракина и Пушта их надежно защищает пустыня. Пока с них нечего взять, они никому не нужны, не так ли? У них есть все для той жизни, какую они ведут... Старик заговорил вновь, и, чтобы выслушать его, Мессон прервал речь. – Он говорит, у них нет одного. Веры в завтрашний день. Старик странный. У них есть влага, чтобы поддерживать существование, но нет ничего, способного поддержать силу духа. Вы можете продать им надежду? Корней провел рукой по отросшей щетине. – Скажи ему – цена нам по карману. Видавший виды Мессон вытаращился на него. – Так сколько миль до Куандиба? – Около двухсот, – растерянно ответил путешественник. - И это ничто по сравнению с тем путем, что остался за вашими плечами. Вы, между прочим, совершили географический подвиг. Но, граф, ради всего святого, что вы затеваете? – Я из тех, кто платит, – Корней улыбнулся. – Я прошу только по глотку на человека сейчас. Он обернулся на заходящее солнце. Темнело. Он знал, как быстро обрушивается на пустыню ночь, прохлада была ему на руку. Мессон и Северный Ветер перебросились несколькими словами, и Корней возблагодарил небеса за свою хорошую репутацию – Мессон знал его и старался убедить вождя, что ему можно верить. – Он пошлет женщин к источнику сейчас же, – сообщил Мессон. – Он очень заинтригован. – Лантек! – позвал Корней. И когда юноша оказался рядом с ним, сказал: – В этом деле я не могу тебе приказывать. Прошу тебя именем нас всех. В каком состоянии твое горло? – За глоток воды я согласен петь всю ночь. – Ты сможешь? – самому Корнею казалось, что во рту у него вместо языка – мельничный жернов. – На меня вся надежда? Я смогу. Я чувствую, что смогу. Корней кивнул. – Напоите певца, – сказал он Мессону. И махнул своим людям: – Разбивайте лагерь. * * * Уютная ночь окутала землю, и полная луна осветила лагерь, раскинувшийся в сотне шагов от деревни туземцев. В центре его запылал костер, сложенный женщинами племени. По лагерю из рук в руки передавали сосуды, сделанные из скорлупы кокосов. Конечно, этого было безбожно мало для утоления жажды, но капля воды способна была продлить им жизнь. Потом появилась сановная делегация во главе с Северным Ветром, пятью его женами в их лучших ожерельях и Мессоном. Северный Ветер опустился у костра, женщины сгрудились и затихли за его спиной. Мессон втиснулся между вождем и Корнеем, чтобы переводить. Когда вождь устроился, лагерь наполнился движением и шелестом: воины и женщины племени размещались меж белыми пришельцами. Луна отражалась от их глянцевой кожи, и тени играли на их телах и превращали их в невидимок, а движения их были легки и бесшумны, как у детей полуночи. В такую ночь очень просто можно было поверить в колдовство. Лантек сидел у огня напротив Корнея. Он поймал озабоченный взгляд командира и кивнул с улыбкой, показав, что совершенно спокоен. Но он не был абсолютно спокоен, ибо когда держал в руках палиард, в нем начинали бродить рвущиеся на язык слова. Он был уже чуточку не здесь. Он положил пальцы на струны, и словно хрустальные шарики посыпались со звезд и раскатились по пустыне. Чистота звука поразила Корнея в самое сердце, и он досадливо прогнал прозаическую мысль об особой акустике пустыни. И, судя по лицу, так же поражен был сидевший рядом Мессон. Лантек начал издалека, на самых низких своих нотах, и Корней догадался, что он не вполне уверен в возможностях своего пересохшего горла, и собирается помаленьку его испытывать. Убедите меня в том, что я не один в этом мире, И наполнятся мысли мои сокровенным теплом. Много миль я оставил в просвистанной ветром пустыне И частичку себя обменял на частичку ее. Напряжение помалу уходило из его голоса, Лантек словно убедился, что все в порядке. Его охватил азарт. Ему захотелось проверять дальше и дальше, взвиваясь и поднимая за собой слушателей все выше и выше, все ярче и ярче окрашивая свой голос. Я в любовь запустил свою душу, как в небо – воздушного змея. Я с улыбкой отдам свою жизнь за один лишь рассеянный взгляд. Где-то свет расточает Звезда, что зовется Аргирой, Совершает свой путь и, наверно, не помнит меня. Печальная строгость появилась в склоненном к палиарду лице трубадура, и Корнею вспомнились его слова: пустыня входит в сердце как нож... Как любовь. Вот, значит, что сделали пустыня и смерть, бредущие об руку с ним по барханам. Они поставили его лицом к лицу со Вселенной и распахнули навстречу ей его сердце. Он стоял на перекрестке космических ветров и выдерживал их удары. Эти ветра пронизывали его и раздували бешеный пламень его дара. С белым лебедем, рвущимся с земли, захотелось Корнею сравнить этот в полную силу взвившийся голос, яростный и нежный, похожий то на хлесткий удар шпаги, то на прохладную гладь озерной воды. И странная мысль пришла в голову Корнея – мысль о том, что другим лицом поворачивалась к Лантеку смерть: она шла за ним по пятам, и голос ее был в его ушах высок и звенящ; нагоняя его, она шла с ним рядом, бросая на него искоса загадочный взгляд; она манила его, маша рукой с барханов и убеждая забыть о надежде. В нашем сердце царит притяженье невидимых звезд, И нет сил у разлуки сломать трубадуровы крылья. Мы в любви ищем силы брести по дорогам войны, И мечтаем о ней в краткий миг полнолунья и штиля. И потому были в его пении суровая нежность и достоинство, уже не опирающиеся на столь эгоистичное чувство, как надежда, готовность соглашаться с миропорядком на равных с ним правах, без малейшей уступки. Опять что-то странное случилось с материалом, из которого сделана человеческая память. Ночь длилась, Лантек пел, а Корней слушал, уже даже не тщась как-то определять свои чувства. Он словно погрузился в глубокое забытье, в прекрасную грезу, как будто на бегущую воду смотрел. Мессон попытался было переводить слова Северному Ветру, но тот досадливо отмахнулся: – Не надо, я понял. Он пел об умении жить без надежды и о достоинстве такого пути, взметая к небесам чистейшую и невероятнейшую гордость осознания своей любви и вбирая мощь из пустыни, будто был губкой, впитавшей самое жизнь, и теперь выжимавшей себя до капли. Его безжалостный голос достигал звезд. – Великий боже, граф, где вы нашли такого певца? – спросил Мессон Корнея на ухо. –Талант хлещет из парня, как вода из пробоины. Корней вкратце и довольно нехотя поведал Мессону историю своего знакомства с Лантеком: ему хотелось слушать и слушать, как щедро певец делится своей душой. Мессон подтянул колени к подбородку и замолчал, искоса поглядывая на вождя. Тот сидел неподвижно, уставившись куда-то ввысь поверх голов. – У этого человека, – вдруг сказал он, – вместо сердца пригоршня пламени. Такие долго не живут. Мессон перевел, и Корней скрестил пальцы, чтобы отогнать зло, которое вождь ненароком мог накликать, а Северный Ветер, повернув голову к вождю пришельцев и глядя на него своими немигающими птичьими глазами, продолжил: – Моя душа стала плодородной, как обильно увлажненная земля. Вы получите свою воду. * * * Ночь минула незаметно, и никто не помнил, когда Лантек замолчал. Каждому, кто засыпал, казалось, что он сливается с голосом, по мощи сравнимым лишь с абсолютной тишиной, и вместе с ним, его силой, вздымается и достигает звезд. И когда Корней был разбужен утренним холодом, уже рассвело, и его люди вяло копошились на песке. Лагерь пробуждался к дальнейшему пути. Корней отдал несколько приказов и в ожидании, пока их исполнят, отправился искать Лантека. Воробей спал посреди охваченного суетой лагеря, и Корней догадался, что никто не посмел разбудить его. Какой дикой, неправильной была разница между его внешней тщедушностью и огромным голосом, рвущимся наружу и ввысь. Глаз видел юношу, спящего, обхватив руками черную взлохмаченную голову и уткнувшись лицом в песок, босого и в лохмотьях, с кожей, разъеденной мелкой песчаной пылью и обожженной так, что она клочьями слезала с открытых участков тела. Разум... оторопел. Корней встряхнул Лантека за плечо. – Просыпайся, – сказал он просто. – Пора идти. Вихрастая голова с видимым усилием оторвалась от песка, и два глаза, покрасневших и обведенных темными кругами, уставились на Корнея. – Уже? Корней кивнул, улыбаясь уголоком рта. – Куандиб же рядом, – сказал он. – Осталось только маленькое усилие. Отоспишься. Тут Корней ощутил некоторую неловкость: он-то отдыхал, а Лантек всю ночь работал. Ему их вода обошлась в колоссальный расход физических и духовных сил. А щедрость его в расточении была известна. «Ничего, – мысленно пообещал Корней, – дойдем до Куандиба, до Койры, и там я расплачусь за все.» И они снова тронулись в путь. * * * Они шли еще шесть дней и однажды на рассвете увидели перед собой широкую, полого уходящую вниз долину, подсвеченную на западе голубовато-опаловым сиянием. Это было море. А перед ним, как драгоценность на палевом бархате, лежал сине-золотой Куандиб, его минареты вонзались в утреннее небо, и пронзительно кричал муэдзин. Они дошли. ГЛАВА X П У Т Ь Д О М О Й Лишь немногие жители Куандиба успели проснуться, когда отряд вооруженных оборванцев во главе с кем-то, смутно напоминающим графа Корнея, пронесся по узеньким мощеным улочкам ко дворцу губернатора. Подчиняясь скорее страху, чем насилию, стража сдалась этим небритым дикарям, и губернатор Уракина был вытащен из теплой постели. В его уютной гостиной самым наглым образом расположились солдаты, и все это неприятно напоминало оккупацию. – Я вынужден буду поставить в известность Его Величество... – слабо протестовал губернатор, кося глазом на приставленный к его горлу меч и на невысокого молодого человека, чья рука оный меч и направляла. Никому и никогда прежде Воробей не был так страшен. – Я сам поставлю его в известность, – отрезал Корней. Он, как никто, понимал, что творит нечто, в прежней его жизни невообразимое, и сознание этого окрыляло его. А губернатор, видя его улыбку и сияние его глаз, а также ощущая острую сталь под подбородком, пришел к единственно верному заключению – граф Корней сошел с ума. Но поскольку заключение это, хоть и казалось верным, никак его не утешало, замолк, замер и затаил дыхание. Корней ногой пододвинул к себе кресло и уселся напротив губернатора. Ей-богу, тот почти ожидал, что спятивший оккупант положит ноги на стол. Этого, к счастью, не случилось. Выгоревшие лохмотья прикрывали иссушенную солнцем кожу Корнея, и починка не спасла бы его сапоги, он не скрывал опьянения вновь обретенной свободой и творил что хотел. – Вы дадите нам корабли, – сказал Корней, – достаточное количество кораблей, чтобы за один рейс эвакуировать армию метрополии. Вы дадите нам также необходимый нам провиант, пресную воду и обмундирование. – Изящным движением кисти он предложил губернатору оценить жалкое состояние своего костюма. – Матросы Куандиба доставят нас на родину, после чего вы, с облегчением вздохнув, сможете забыть о нашем существовании. – Почему я не получал приказа о вашем отбытии? – рискнул спросить губернатор, который, хоть праздновал труса, о чем Корней прекрасно знал, администратором был неплохим. – Потому что я теперь сам издаю для себя приказы. – Но вы оставляете колонию без защиты. – Если не вмешаться в войну сейчас, через год Уракину моя армия помочь уже не сможет. Метрополия может перестать существовать как независимое государство. Так что я предоставлю вам решать свои проблемы. Вы можете созвать ополчение, создать милицию и даже объявить независимость, если уверены в своих силах. Мои люди здесь больше не останутся. Губернатор обмяк в кресле и непременно бы порезался, забыв в безмерной своей печали о клинке, касавшемся его шеи, если бы предупредительный Лантек не опустил лезвие на пару дюймов. Корней пожалел его, но не подал виду. Это был бунт, мятеж, государственная измена и еще черт знает что, и оплата военных фрахтов, как обычно, повиснет в воздухе, и уж конечно с оскорбленной метрополии ее не получить, и казна Куандиба опять должна раскошеливаться. А она ведь потому так и хороша, казна Куандиба, что никогда не спешила тратиться, если можно было заставить тратиться метрополию. Но, с другой стороны, многолетнее содержание гарнизона тоже влетало в копеечку, и, избавляясь от военного руководства, гражданское приобретало больший вес. А самый значимый аргумент маячил где-то в области губернаторского подбородка. К чести его надо сказать, что ему было крайне неприятно уступать силе. * * * И было море, разлившееся от края и до края Вселенной, заполнившее собой все мироздание, как пустыня – вечность назад. И было то море зеленым, нежным, соленым и теплым; чайки носились над парусами, полными попутным ветром, и орали, и чудился в их криках восторг; беззаботные дельфины резвились по правому борту, подтверждая одну из великих истин, что единственное, ради чего стоит страдать, это свобода. Корней не сходил с полубака флагманской бригантины. Не нужны были ему никакие карты и подзорные трубы, сердцем чувствовал он приближение зеленопенных берегов, прозрачных быстрых рек и белых пляжей своей родины. Бриз шевелил седину в его волосах, и пятна соленых брызг расплывались на стальном шелке его новой одежды, и Лантеку, издали поглядывавшему на своего командира, приходило на ум старое сравнение с булатом – закопченным, затупившимся клинком, заброшенным равнодушной рукой куда-то на чердак и благополучно забытым там, но в трудный час – отполированным, отточенным, сияющим и грозным. Лантек покачал головой: этому человеку он служил бы всем сердцем... если бы не тяготела над ним другая присяга, которой он собирался остаться верен. В эти дни Лантек искал уединения. Он предпочитал валяться где-нибудь незамеченным, прямо на теплых золотистых досках палубы, и иногда на лице его можно было прочесть страдание и боль. Он рад был, что не тащили его, как прежде, в любую шумную компанию и не просили петь еще и еще, потому что у каждого в груди гремел свой собственный гимн именем восторг. Он впервые ощутил страдание от того, что не имеет в этом мире ничего своего – ни родины, ни семьи, ни дома. Перекати-поле – вот кто он был, бесплатное приложение к своему таланту. Пытаясь избавиться от своей тоски, он стремился представить себе будущее. Он должен был увидеть легендарную белокаменную Койру, невесту моря, мать городов. Когда-то он был в тех краях, осенью, почти зимой, и помнил слякоть, грязные дороги, битвы, разбой и безысходность. Теперь же было самое начало лета, Корней сделал его рыцарем, что открывало, при покровительстве доброжелательного и сильного человека, дорогу к головокружительной карьере. Но, возможно из-за непонятного бремени, лежащего на его душе, он оставался равнодушен ко всем радужным перспективам. А бремя называлось просто – одиночество. Но все же было солнце, и было море, и плыли над головой полные попутного ветра паруса, и пахло смолой и солью. И все-таки он был счастлив, наслаждаясь целыми днями отдыха и безделья. * * * Корней высадился в Маракасе, небольшом торговом городке юго-восточнее Койры, находившемся в пяти днях верхового пути от столицы. В Койре тоже был порт, она стояла на судоходной реке Висе, но, как прежде Вилко, Корней тоже не рискнул бы штурмовать прибрежные укрепления столицы, буде те ощетинятся против него. У него были только транспортные корабли. А на пути домой Корней протрезвел, картины запустения и разрухи стерли улыбку из его глаз и восторг из его души. Он увидел землю, по которой прокатилась гражданская война. Он увидел портовые города, разграбленные и сожженные ярлом Тронхильда, поместья, где останавливались на постой наемники из Пушта, и братские могилы. Он видел черные скелеты пепелищ над невинно зеленеющей молодой травкой, ужас цепенел в его душе, и никак не мог он заставить его убраться прочь. Опять согнулись его плечи, как будто кто-то возложил на них тяжкую ношу. Люди выбирались из своих жилищ и смотрели вслед ему, но никто не приветствовал его, подозревая в нем и в его армии еще одну силу, что будет грабить и убивать именем очередного законного короля... или именем собственной выгоды. И, откликаясь на мысли Корнея, ехавший рядом с ним Лантек вполголоса сказал: – И впрямь прекрасна и плодородна эта земля, но жаждет она мира. А земля была прекрасна. Она скрывала пепелища яркими цветами, и яблони стояли бело-розовые, как в пригоршнях мыльной пены, разбросанных резвящейся зарей, и воздух напоен был сладостью и медом, и с каждого холма открывалась необъятная ширь. И Лантек вдруг подумал, что хотел бы иметь право назвать своей родиной именно эти места, и хотел бы остаться здесь, пока не потянет его беспокойная жажда дороги куда-то еще. Чувствовал, что ох как долго еще не потянет! И, покачиваясь в седле, он вспоминал, что едет по земле Аргиры. А когда подступили они к стенам беломраморной Койры, их встретили настежь распахнутые ворота, и они узнали, что Польдек, измотанный набегами северных пиратов, разоренный мародерами Пушта, запуганный покушениями и шантажом, сложил с себя корону самого желанного в мире королевства, бежал и скрылся, узнав о высадке Корнея и решив, что обречен, имея против себя еще и эту силу. Корней вошел в город. Окраинные улочки были столь узки, что им пришлось двигаться колонной по двое. Предместье стихло, наблюдая из всех щелей и хмуро гадая, чего еще ждать от этих, и всеми нервами ощущал Корней это тяжелое молчание. Потом улицы стали шире, дома – ниже, уютнее и красивее, армия миновала площадь Мира, украшенную большим, но не действующим по случаю разрухи фонтаном, и, наконец, достигла дворца. Красной готической громадой высился он в центре Койры, глядя на солнечный день давно не мытыми окнами, и черные вымпелы чуть шевелились под еле внятным ветерком. Они были везде, словно какой-то безумец праздновал здесь трагедию упадка и развесил их на шпилях, выставил их из верхних окон, убрал ими портал и – Корней почему-то был уверен в этом – своды внутри. Чугунная решетка ворот была полуоткрыта, и все сооружение напоминало склеп, ждущий к себе очередную жертву. С брезгливым чувством Корней проехал мимо. Он остановился у ратуши, где его ждали городские власти, спешился и немного удивился, увидев на их лицах улыбки. Впрочем, в обязанности этих людей входило быть приятными облеченным большей властью. На сей раз, однако, радость была неподдельной. – Слава Господу, наконец появился хоть кто-то сильный, – сказал крупный бородатый человек, по облику и одежде относимый к купеческому сословью. – Меня зовут Лимейк, съер Корней. Ваши люди получат все необходимое и будут расквартированы в центре города, вас же я прошу присоединиться к нам в ратуше. Когда вы отдохнете, мы хотели бы побеседовать о ваших планах и наших нуждах. – Вы говорите так, будто появление многочисленной армии в Койре – удача для вас. В прежние времена мы были бы бедствием для муниципалитета. – Кто не способен кормить свою армию, – ответил Лимейк поговоркой, – будет кормить чужую. Увы, нам всякое пришлось повидать. И ваше появление для нас радостней Воскресения Господня. * * * –Джулиан, ты не хотел бы поцарствовать здесь? –Спасибо. Может быть, на следующий год в это же время. Роджер Желязны «Хроники Амбера» Вечером того же дня в ратуше собралось некое общество. В основном на встречу с Корнеем пришли старшины гильдий – те, чья жизнь мыслима лишь в этом городе, чье благополучие тесно связано с благополучием рынка, чье процветание возможно только в спокойные времена, словом, те, кто способен и достоин управлять. Перед Корнеем прошла череда незнакомых лиц. «Почему я это делаю? – изумлялся Корней. – Я хотел остановиться, вернуться и поискать себя. Я точно знаю, что мне не хочется заниматься чужими неприятностями. И я скажу им это, если они вконец потеряют совесть и захотят переложить на меня все свои заботы.» А забот был, как водится, полон рот. Мародеры Пушта, Берни Вилко, недополученный в прошлом году из-за военных неурядиц урожай, в связи с чем в городе чувствовалась нехватка провизии. Путешествия по стране стали опасны, а потому в Койре давно не проводилась ярмарка. Портовые города западного побережья жили и вовсе худо: пираты Тронхильда перерезали им все торговые артерии. Как результат всего этого обесценились деньги. «Провинцию мы практически потеряли, – сказал старшина гильдии корабелов. – Столица вымирает.» Корней слушал, кивал, задавал ни к чему не обязывающие вопросы. А мозаика в его голове помимо его воли складывалась в картину. Потом все стали расходиться. Сейчас Корней видел в них скорее товарищей, озабоченных судьбой страны, чем людей низшего сословия, чей способ существования считался у дворянства презренным. Кто-то остался. Лицо его казалось Корнею знакомым, но весь вечер человек держался скромно и не привлекал никакого внимания, как будто ему нечего было сказать. А теперь вот решил поделиться чем-то наедине. И когда он подошел ближе, Корней узнал его. – Ваше Преосвященство, – сказал он почтительно. – Вы тоже несете бремя этих времен? Тот невесело улыбнулся. Корней помнил архиепископа Койры в блеске и богатстве, близким к покойному королю, в ореоле показной святости, помнил, с какой иронией сам к нему относился. Теперь, однако, выяснялась истинная ценность людей, и Корнею подумалось, что не всякая позолота, быть может, скрывает фальшивку. – Мне просто не оставили выбора, – пошутил архиепископ. – Время снимает с нас павлиньи перья, не так ли? Я всегда высоко ценил вас, граф, и рад, что вы теперь с нами. – Я с вами всей душой, – отозвался Корней тоном, внушавшим некоторое сомнение в искренности его слов, – но, ради бога, что вы затеваете? Архиепископ опустил глаза, помедлил. – Корона великого королевства упала и лежит в пыли. Всякая шваль пинает ее ногами. Поднимите ее, граф. Минуту они молчали, испытующе глядя друг на друга. Потом Корней спросил: – Вы хотите, чтобы я принял регентство? – Нет. Корону. – Но это невозможно. Единственный законный претендент на корону – герцог Монгро. Или его дочери. – Герцог Монгро или его зять, – поправил его архиепископ. – Но герцога Монгро здесь нет, он сгинул неведомо куда, и трудно предугадать, кто в это интересное время может объявить себя его зятем. Согласно закону женщина не может занимать трон. – Но я могу претендовать лишь на регентство. – Нет, – сказал архиепископ. – Стране нужна определенность, твердость и сила. Регент оставляет открытым вопрос о власти. – А как же закон? – В такие времена, как наше, закон должен уступать место целесообразности. Почему великая и прекрасная держава должна покорно ожидать, кого возведет на трон девчонка в сложных жизненных обстоятельствах?! Кто ее к этому принудит? Мы даже не знаем, живы ли дочери Монгро. – Есть много «но»... – начал Корней, чувствуя, что твердая почва уверенности уходит у него из-под ног. Все, что он ни скажет, прозвучит жалко. Только глупец может желать здесь короны. Только глупец, или тот, кто желает лишь брать. Он знал, что не из таких. – Как скоро вам нужен ответ? – Как можно скорее. Граф... пожалейте Койру. Вы так нужны ей. * * * Стояла ночь. Потолок уходил ввысь и терялся в темноте, горящий камин разгонял мрак лишь на крохотном пространстве перед собой. Небольшая комнатка в ратуше, где разместился съер Лантек, нагревалась плохо, но вместо того, чтобы уютно греться у камина, нынешний ее обитатель полулежал на узком диванчике у стены, противоположной огню, подложив под голову валик и пристроив на животе палиард. Он смотрел в огонь и время от времени пощипывал струны, позволяя звукам повисать в воздухе, и думая о Койре, о ее красоте и нелегком настоящем, и невольно сопрягая ее с Аргирой, что когда-то жила здесь, ходила по этим улицам, закидывая голову, смотрела в это небо, скакала верхом по окрестным зеленым лугам, слушала гомон праздничных ярмарок, проносилась в санях среди мороза и смеха по площади, где штурмовали снежный городок. Какой-то отпечаток общности лежал на них обеих, трагических и безмятежных в неосознании трагедии, застенчивых и доблестных, и так безнадежно прекрасных. Стук в дверь вернул его в его комнату. – Войдите, – откликнулся он, садясь и спуская ноги с дивана. Вошел Корней, сел в кресло и сцепил на коленях большие руки. – Я обречен попадать в неприятности, Воробышек, – сказал он. – Мне дали ночь на раздумье, и мне нужен совет. – И вы пришли к такой маленькой птичке, как я? Что воробей может насоветовать орлу? – Мне не нужны политические раскладки. Мне нужен совет, идущий от души, с точки зрения красоты и рыцарства. Тебе нравится Койра, Воробышек? – Вам сказать «да», или «я безумно в нее влюблен»? – Хотел бы ты владеть ею? – Я хотел бы жить здесь, – быстро ответил Лантек, – и быть частью ее прекрасного целого. Что значит «владеть»? Пользоваться, как собственностью, уступать, отдавать в залог, менять, продавать, пренебрегать, забывать, получать с нее прибыль? Или... – Или что? – Я имел в виду – отдать жизнь, защищая ее. Вам предложили корону? Корней кивнул. – И, видит Бог, я никогда ее не хотел. Что скажешь? Лантек опустил глаза на сапоги. – Не ко мне бы вам приходить с этим вопросом, съер Корней. Ведь я служу дому Монгро и не имею права дать вам тот совет, что дал бы, если бы был свободен. А если бы я был свободен, в ту же секунду положил бы меч к вашим ногам. Если вы откажетесь, то не найдете себе покоя. Через два месяца вы обнаружите, что жизнь ваша пуста. Потому что человек... он рождается с потребностью любить. «Да мы точно родня», – мелькнуло в голове у Корнея. – А еще сказал бы я, что не мечтал о лучшем короле. Но я всего этого... не могу сказать. Корней засмеялся. Почему-то у него отлегло от сердца. – Хитрющий ты, Воробышек... как сын дипломата. Из твоих рук не только корону, стакан яду примешь. Значит, я берусь за это? Лантек кивнул. ГЛАВА XI Ж А В О Р О Н О К К О Й Р Ы Злые языки утверждали, что Корней навел в стране гарнизонные порядки. но он сделал, что смог, и, вероятно, это было лучшее, что он смог сделать. Да, он начал с диктатуры. Деньги, какие были еще в казне, упрятанной в подземельях архиепископского дворца, он направил на закупку продовольствия в деревнях и ввел в Койре пайки, и повесил тех, кто попытался отвести ручеек казенных денег в свои карманы. Он остался в ратуше, потому что восстановление дворца не было задачей первостепенной и обошлось бы бюджету слишком дорого. Центр Койры выглядел куда более заброшенным, чем оживающие торговые и ремесленные кварталы. Он учредил Департамент твердых цен и разместил госзаказ. Он по всей стране охотился на мародеров, и бедуины Пушта поспешили убраться подобру-поздорову, а местные банды разочаровались в своих перспективах, и кто мог, стали искать себе иного, мирного и почтенного занятия. Таких не преследовали, хотя поглядывали косо. Понемногу восстанавливались утраченные было связи между регионами. Уракин получил независимость в пределах Содружества. Все более безопасным делом становилась торговля. Новый король вдохнул в свое государство уверенность в защите, и похоже было, что он поднимет его на ноги. Перемешавшаяся в междоусобице знать понемногу сходила с политической арены, и Корней все больше имел дело с третьим сословием, с теми, с кем он начинал. «Король толстосумов, – говорили о нем вышеупомянутые злые языки: – Диктатор.» Он будто заковал страну в гипс, ожидая, пока восстановится ее поврежденный хребет, и с нетерпением ждал, когда этот надоевший панцирь можно будет выбросить и объявить короля всего лишь номинальным главой государства. Он был хорошим королем. * * * Седой старик-музыкант, одетый в черное, как представитель гильдии изящных искусств, со вздохом закрыл крышку клавесина. – Очевидно, что вы никогда не учились, – сказал он. – В сущности, вы ничего не знаете и не умеете. Тем поразительнее... В детстве у вас тоже был хороший голос? – Я действительно никогда не учился, просто не у кого было, и в детстве я не пел. Это началось где-то лет с пятнадцати. Это окрыляло меня и помогало выжить, это сделало меня мной. Я хотя бы для самого себя что-то значил. Что-то вроде моего собственного чуда. – Чудесно это и сейчас, но я испытываю двойственные чувства. Своим существованием вы опровергаете всю теорию музыкального искусства, какова она есть на сегодняшний день, а я, ни много ни мало, отдал ей свою жизнь. Следуя этой теории, придется разобрать все, что вы есть, и собрать заново по правилам, шаг за шагом, но... мы можем потерять все. И все же для меня было бы большой честью работать с вами, съер Лантек. Лантек подошел к окну и взглянул на город, раскинувшийся далеко внизу. Там понемногу расходилась толпа. Легкая усмешка тронула его губы. Прошли те времена, когда его опьяняла власть над беспомощными человеческими душами. – Вы одарены столь щедро, что это пугает, – вполголоса напомнил о себе музыкант. – Вы собираетесь это развивать? Его и самого это уже пугало. А в самом деле, чего бы ему хотелось? Лантек впервые оказался предоставлен самому себе и немного растерялся от того, что не только ему теперь никто не указ, но и к самому нему относятся как к принцу. Но одно-то он знал точно: чего бы он не хотел делать. – Я не хотел бы всерьез заниматься музыкой, – признался он. – Мне достаточно того, что у меня есть. И это-то разрывает меня на части, маэстро. Он повернулся обратно в затуманенную сумраком комнату. Некоторое время глаза его были ослеплены переходом от солнечного полудня к пыльной полутьме, и маэстро воспользовался этим, чтобы рассмотреть Жаворонка Койры более пристально, чем это было бы вежливо при разнице их положения. Он был небольшого роста и носил темно-зеленый шелк, красиво оттенивший смуглую кожу – наследие уракинских странствий. У него были ясные серые глаза и тонко прорисованные брови, и было в нем что-то такое, от чего он казался обреченным. Взлетев на самую верхушку, он почему-то выглядел несчастливым. На его рукаве, повыше локтя, серебряной нитью вышит был герб: на темно-зеленом поле идущий наискосок серебряный луч от невидимой звезды, и в этом луче – взвивающийся ввысь жаворонок. В сущности, теперь он был ровней любой принцессе, но радости ему это как-то не прибавляло. И все же спокойная жизнь без постоянного риска наложила на него свой благотворный отпечаток. К рыцарскому званию очень кстати пришлись его природное достоинство и ясный нрав. Все шло одно к другому, будто с самого начала было сделано заодно, словно он на самом деле родился в знатной семье и получил все, что из этого причиталось. Корней заметил, как оглядываются на него девушки на улице. Вероятно, вздумай он искать утешения, он бы его нашел, и даже не за деньги. Стояла уже осень того года, когда они впервые вошли в Койру. Лантек целыми днями бродил по городу, будто выстраивал в свое душе его идеальное подобие, и Койра больше не была ему чужой. Теперь он знал каждый замшелый булыжник в парапете ее фонтанов. Он медленно проходил мимо сумрачных соборов, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям, и часами сидел на набережной рядом с каменным львом, к которому у него возникли братские чувства. Вдвоем они наблюдали величавый ток реки Висы. Солнце, передвигаясь по небосводу, скрывалось за верхушками деревьев в парке на противоположном берегу, вода темнела, пропадало отражение парка, почти зеркальное в прибрежных тихих водах. Лантек поднимался и шел домой. Но шел он окольными путями. Дневные дома в сумерках расплывались, становясь более приземистыми и практически неузнаваемыми, и иной раз он долго гадал, где находится. Или же он мог надолго задуматься, стоя на каменном мосту и глядя в воду, несущую через город массу пожелтевших листьев. Он ощущал странную пустоту внутри себя, и чувствовал потребность заполнить ее. Учеба давалась ему легко – ведь он много повидал и знал, что к чему в жизни. А вот занятиям фехтованием на военном дворе он предавался с непонятной Корнею страстью. Корней ощущал по поводу него легкую тревогу: ему казалось, что Лантек нездоров. Впрочем, он думал, что знает имя его болезни. Он твердо решил официально усыновить Лантека, но сделать это не сейчас, когда подобное действие можно приписать диктаторской блажи, а потом, чтобы власть и обязанности, ею накладываемые, не вмешивались в их отношения. Ведь станет же он когда-нибудь частным лицом? Лантек долго бродил по Койре, прежде чем решился зайти в этот дом. Сложенный из огромных гранитных блоков, он горделиво возвышался над Главным Проспектом, и над парадной лестницей был высечен полустертый временем герб герцогов Монгро. Охваченный волнением, Лантек не стал его разглядывать. Он торопливо поднялся по лестнице, опасаясь, что иди он медленнее, робость возьмет над ним верх. Дверь распахнулась после первого же удара молоточка: привратник сидел здесь, по-прежнему исполняя свою службу, хотя того, кому он служил, не было уже и в помине. В былые дни знатные гости часто осматривали дом Монгро, поскольку герцог гордился его великолепным стилем и дороговизной обстановки, и потому в просьбе Лантека не было для челяди ничего необычного. И вот трубадур пошел по его залам, пытаясь увидеть в них отголосок давнего присутствия Аргиры. Конечно, они смотрели на окружающее разными глазами: для нее здесь все было подернуто пепельной дымкой привычки, а для него – расплывалось в золотистом ореоле памяти о ней. Конечно, в перипетиях минувшей смуты дворец Монгро, лишившийся хозяина, не мог остаться в неприкосновенности. Люди Польдека заняли его сразу после бегства герцога, но они были меньшим из зол: они понимали, что король спросит, если будет утрачено что-то заметное, и ограничились мелким воровством. Дворецкий составил опись имущества, и пока в королевстве оставалась хотя бы видимость власти, кто-то перед кем-то отвечал за его сохранность. Но когда Польдек бежал, городским главам стало не до дворца, челядь попряталась, чтобы не попадаться под руку мародерам, и тут-то для опустевшего дворца настали его худшие времена. Зеркала были перебиты, на полу жгли костры, кидая в огонь мебель и книги. Картины порезали и размалевали, статуи покалечили, фарфор перебили, вынесли все, что блестело и не было приколочено. Однако основа осталась, и по ней можно было живописать красками воображения. Он шел там, где ходила она. Он шел мимо мраморных скамей, вытянувшихся длинным рядом вдоль окон бальной залы, и его воображение наполняло залу кружащимися парами и юными девушками, хихикающими и перешептывающимися, прикрываясь веерами, косящимися на кавалеров из-под воздушных челочек, но она стояла здесь, будто в золотистом ореоле, и он не мог разглядеть ее черты. Высота потолка в столовой послужила хорошей защитой нимфам, которые улыбались и нежились в россыпях роз, хотя они несколько закоптились: на месте обеденного стола в паркете было выжжено огромное пятно. Окна разбиты, занавеси сорваны: наверное, кто-то в предместье пошил из них нарядные платья. Сиротство дома растрогало его. Он очнулся в комнате принцесс. В глубине стоял остов кровати: балдахин сорван, столбики поломаны, матрац скинут, будто под ним что-то искали. Огромное окно от пола до потолка открывалось на террасу в парк. Стекло в нем, конечно не уцелело, и в комнате царила сырость, но проем... проем был величав. Когда-то все здесь было выдержано в белых, золотистых и кремовых тонах. Шкаф, встроенный в стену, был выпотрошен. Круглое зеркало в раме барокко висело над туалетным столиком белого мрамора с кровавыми прожилками, слишком тяжелым, чтобы его украсть. По странной прихоти зеркало уцелело, и Лантек почти надеялся, что оттуда глянет на него ее с давних пор заблудившееся отражение. Две шкатулки с дамскими украшениями, были опрокинуты, словно кто-то жадной горстью схватил драгоценные женские игрушки и в спешке, пока не увидели товарищи, рассовал их по карманам и за пазуху. Что-то белело на полу, прикрытое от беглого взгляда сброшенным матрацем, будто крупная бабочка или мелкая птица. Малый резной гребень из слоновой кости, простой и изящной формы, с едва намеченным орнаментом из цветов. Грабитель, кто бы он ни был, либо не заметил потери, либо посчитал его слишком дешевым против самоцветов принцессы Анны. И, когда дворецкий, зная, кто перед ним, из уважения к чувствам Лантека на минутку оставил его одного, Лантек поднял гребень и спрятал его в карман. Он ушел из дворца Монгро с ожившей болью в сердце: чуть было подернувшаяся пеплом забвения тоска разгорелась вновь, и вновь он бродил по улицам Койры под облетающими каштанами, погруженный в мир слов и грез. * * * – Да ты здоров ли? – поинтересовался Корней, сидя в кресле в комнате Лантека и участливо глядя на него смого, обхватившего себя за плечи и нахохлившегося в амбразуре окна. Корнею не нравилась эта поза. Лантек походил на больного воробья. – Да, вполне. – Ты таковым не выглядишь. – Мой учитель фехтования считает, что я в порядке. – Я в курсе, – хмыкнул Корней. – На днях он мне жаловался, ты совсем загонял его. С чего это ты вдруг ударился в военное искусство? Лантек пожал плечами. – Хочу быть как все. – Зачем?! – Просто... жить хочу. – Идея-фикс, – решил Корней. – Тебе надо отвлечься. Не хочешь попробовать себя в дипломатии? У тебя отлично подвешен язык. – Вы хотите мне что-то поручить? – Да есть у меня такая мысль. Юг уже полностью в наших руках, а на Север мы пока не двигаемся. Что, если тебе съездить, скажем, во Фрайгорн, разумеется, с дружиной, и оценить тамошнюю обстановку? Корней давненько обдумывал это предложение и теперь наслаждался произведенным эффектом. «Выразительная же у парня рожица», – усмехнулся он про себя, прочитав на физиономии Лантека, как в открытой книге, сменявшие друг друга изумление, недоверие, восторг и застенчивое подавление этого восторга. – Зачем вам эта груда булыжника? – Это отличный форпост на севере и неплохой плацдарм... для развития наших дальнейших отношений с Тронхильдом. Скоро пора будет разобраться с Берни Вилко. Имя ярла Тронхильда в устах Корнея звучало как ругательство. Это был коварный, бессовестный пират, продолжавший разорять западное побережье и откровенно плевавший на все политические перемены в Койре. Корней собирался разделаться с ним сразу, квк появятся время и силы. – Ты едешь? – Ну разумеется! «Найди там свою Аргиру, и я сосватаю ее для тебя». Но это не было сказано вслух. * * * – Фрайгорн – трудное место, – вполголоса сказал капитан баркентины «Солнце» стоявшему рядом Лантеку. Тот кивнул: – Я входил в эту бухту не раз и знаю фарватер. Правда, это было давно. Капитан поглядел на него с большим сомнением. Разумеется, он обязан был подчиняться Лантеку, но относительно навигационных способностей того разбирало его сильное недоверие. Ноябрьское небо было затянуто тучами, шел мелкий дождь, паруса набрякли и отяжелели, но ветер был достаточным. Грудой скал на горизонте постепенно увеличивался Фрайгорн. – Придется маневрировать в самом горлышке, – сказал Лантек. – Если позволите, я встану к рулю. Море ревело над рифами, когда ущелье бухты надвинулось на «Солнце». Лантек вцепился в руль, внимательно глядя вперед, на бурлящее кипение прямо по курсу, на знакомые и памятные отметки, нанесенные временем на скальные стены, на паруса перед собой и над собой. – Пять румбов вправо по моему сигналу, – отрывисто сказал он. – И затем сразу же на прежний курс. «Парень, без сомнения, моряк, и знает толк в парусах, – подумал капитан. – Но справится ли он с такой громадиной?» А Лантек, частенько стаивавший рядом с бароном Фрайном, когда тот проводил свои бригантины горлышком бухты своего острова, сосредоточенно искал на черных скалах выход каменной соли – белое пятно, не раньше и не позже которого необходимо было заложить право руля. И вот оно, прятавшийся в глубине памяти белый зайчик, верная вешка. Лантек повис на руле. – Давай! Матросы побежали по вантам, переставляя для поворота немногие оставленные паруса. Фрайн с его легкими бригантинами влетал в бухту на всех парусах, но «Солнце» была гораздо массивнее, и Лантек решил не рисковать, оставив лишь зарифленный грот, кливер и стаксель. Громада корабля ухнула вправо, поворачиваясь так медленно, что уже было страшно, и тут же Лантек, почти надрываясь, вывернул штурвал влево, и маневр повторился в зеркальном отображении. Свесившись за борт, капитан углядел прошедший по левому борту зазубренный гребень, чуть прикрытый водой. И тут бухта раскрылась перед ними. У столбов лиственничного причала гнила брошенная бригантина. Бухта была спокойна, как будто сверху ее прикрыли зеленовато-серым стеклом. Паруса, повинуясь жесту Лантека, скользнули вниз, и корабль замер. – Во избежание неприятных неожиданностей, – будничным голосом сказал Лантек капитану, – корабль лучше оставить на рейде и спустить шлюпки. В замке может быть засада. Тот кивнул и отдал приказ. Через несколько минут шлюпки отвалили от корабля и двинулись к берегу. Лантек стоял на носу первой из них и во все глаза вглядывался в бухту и замок. У него было дурное предчувствие. Фрайгорн выглядел как погост. Какая-то тряпка развевалась над башней, но он не ощущал присутствия здесь живых людей. Тревога билась в его висках. Шлюпка ткнулась носом в причал, он выскочил из нее и, прыгая по камням, в один миг взлетел наверх, где когда-то протянул Аргире свой плащ. Ворота Фрайгорна были распахнуты, и из них тянуло нежитью. Ему кричали вслед, прося остановиться и подождать, но это было выше его сил. Там, где остальные пробирались, ежесекундно рискуя сломать себе ногу или шею, он скакал, как серна, помня здесь каждую щель, каждый выступ, способный служить ступенькой. Он торопливо прошел под поднятой и навеки приржавевшей решеткой и замедлил шаг, увидев два валуна, стоящие посреди захламленного двора. Раньше их здесь не было. Он подошел ближе, боясь читать надписи. «Карл Густав Евгений Фрайн» – прочел он на первом, «Мориц Франциск де Сенкара, граф Китац, герцог Монгро» – на втором. Имен принцесс здесь не было, но на секунду Лантеку показалось, что уж лучше бы были, потом он сломя голову ринулся в замок. В несколько минут он обшарил его от подвалов до флагштока, вспоминая все укромные местечки, где доводилось ему прятаться в детстве. Две комнаты сохранили признаки присутствия девушек. Трупов он не обнаружил, и ему полегчало: значит, не нападение, не распря и не чума опустошили Фрайгорн. Обитатели ушли, бросив у причала лишнюю бригантину. Куда? Разве что у ветра спросить? Матросы, поняв, что замок пуст, сгрудились внизу в большом зале, не имея желания ни подниматься наверх, какие бы сокровища их там не ожидали, ни мокнуть под противным затяжным дождем. Лантек, ни слова не говоря, прошел сквозь толпу обратно во двор и вернулся к тем двум камням. Плакала ли она здесь, или стояла, помертвев от горя? И что произошло с ней потом? Кажется, впервые в жизни у него перехватило горло, и вспомнилась до неприличия оптимистическая песенка, которой он отметил два года назад свое отплытие из Фрайгорна – «быть может, путь замкну в кольцо». Я путь замкнул в кольцо и не нашел концов. Не зная сам, не по кольцу я двигался, а по спирали. На миг любовь оставив, нашел могилы... Надо было бы распорядиться о создании базы, о размещении здесь гарнизона, а он все стоял, не снимая шляпы, мокрые поля обвисли. Фрайн вырастил его и был к нему добр. Монгро был ее отцом и любил ее. Они ушли в землю и почти не оставили на ней следов. * * * Как только Корней увидел вернувшегося из Фрайгорна Лантека, он понял, что в том что-то треснуло. Он не стал ничего говорить, а Лантек сказал только: – Я потерял ее... – и отвернулся. И никто лучше Корнея не мог понять.