Ненависть любви не помеха

Перерождение считалось самым жёстким наказанием, не считая испепеления души. Может со стороны это казалось чем-то забавным и даже приятным, вроде отпуска, но на самом деле чувствовать, что ты из всемогущего демона превратился в немощного и хрупкого, как горный хрусталь, человека было не очень приятно. В своей не очень долгой жизни я косячил много, очень много раз, но никогда не думал, что отец выберет именно этот способ наказания и перевоспитания, тем более за такую мелочь. Когда я очнулся в кромешной темноте, чувствуя разливающуюся по всему телу боль, это не стало для меня чем-то неожиданным. Я привык к боли, она давно сделалась для меня своеобразным спутником в жизни. Пространство сжималось, кислорода становилось все меньше, мне стали мерещится какие-то крики. Вообщем, ничего необычного. Это ощущение не покидало меня несколько минут, а может и часов, не знаю. Я плохо ориентируюсь во времени. Свет больно резанул по глазам, захотелось кричать, чего давно не было. Последний раз я кричал от боли четверть века назад, когда Асмодей прищемил мне хвост каменной статуей какого-то божества. Сейчас боль была не так уж велика, но дикое желание кричать заставило меня открыть рот и напрячь связки. Крик вышел… тонким, надрывным и каким-то странным. Я знаю свой голос. Даже после десятилетних пыток он не изменялся до такой степени. Рядом раздавались голоса: женские и мужские, взволнованные и  равнодушные, баритоны и сопрано. Казалось, меня выбросили посреди площади, полной совершенно разных людей. —Поздравляю, у вас здоровенький мальчик! — Какой же он маленький. — Нужно сообщить вашему мужу… Что-то здесь не чисто. Вот чую своим хвостом, эти странные люди здесь не спроста. И о каком мальчике они говорят. Я пытался сфокусировать свой взгляд хоть на ком-то, но все мои попытки провалились. Дальше мне захотелось спать, что я и сделал.   Чуть позже я узнал, что я только родился, причем в весьма обеспеченной семье. Я рос и развивался, заново научился ходить и бегать. Мои новые родители  мне почти не мешали. Я воспринимал их как уличных котов или прислугу. Они были, но большого значения не несли.  Мне нравилось проводить время одному больше, чём играть с остальными. Точнее другие дети меня просто напросто боялись.  Когда я впервые увидел свое отражение в зеркале, то немало удивился. Моя внешность была близка к изначальной. Даже глаза имели прежний кровавый оттенок. Меня все устраивало. Родители не сильно трогали, а большинство времени проводилось в одиночестве. Пока мою жизнь изрядно не подпортил один случай. Мне было три года, и к этому возрасту мое развитие чуть превышало развитие обычного человеческого ребенка. Время приближалось к полудню, и от «нечего делать» я сел играть в тетрис. Занятная штука. В дверь вошли без стука, причем оба родителя, держа в руках какой-то светло-голубой свёрнутый плед, что мне показалось весьма подозрительным. Элизабет, а именно этим странным именем звали мою человеческую мать, подошла ко мне, держа в руках непосредственно этот свёрток. Плед зашевелился в руках матери, но она не обращая на это внимание, поднесла его ко мне. — Бл*ть! Это единственное, что мог я сказать. Родители застыли. Я понимаю их, ведь это было мое первое слово, произнесенное в этом мире. Человеческие прародители по правде говоря, были весьма обеспокоены, что ребенок до сих пор не говорит, но врачи во весь голос твердили, что с сыном все в порядке, и когда придет время, он обязательно заговорит. Да, мое первое слово немного не соответствовало их ожиданием. Но по-другому я не мог выразить своего возмущения. В свертке преспокойно лежал человеческий ребенок, хлюпая своими большими глазками. Что за чудовище они притащили в дом?! Где нашли эту бактерию?    Так и прошло знакомство с младшим братом. Но мое отношение к нему было не такое как к родителям. Мне он не нравился. По каким-то непонятным причинам ребенок меня ужасно раздражал и злил. Его длинные ресницы, милые ямочки на щеках и невинный взгляд небесно голубых глаз вызывали в моем сердце дикую неприязнь. Он был милым. Во всем и всегда. Взрослые независимо от их возраста и пола, увидев его беззубую улыбку, сразу умилялись такому прелестному малышу. А я? А я вот милым не был. Ни на йоту. Постоянно хмурый, никогда не улыбающийся ребенок едва ли мог кого-то умилить. Я ему завидовал. По-черному. Мне почему-то очень захотелось, чтобы и при виде меня другие улыбались. Я хотел этих сюсюканий, восклицаний «Какой мииилый!». Но не получал. Наверное, мое нахождение в детском теле повлияло и на мой разум, ведь раньше из-за такой глупости я не мог испытывать к несмышленому ребенку это чувство. Ненависть. Я его возненавидел. Но как на зло ребенок не разделал моих чувств. Он лип ко мне, как жвачка к новым штанам. Игнорируя друзей, навязчиво зовущих его гулять на улицу, он бежал в мою  комнату, где вечно царила мрачная атмосфера, подобающая высшему демону. Не обращая внимание на мое явное презрение и высокомерие, он каждый раз ослепительно улыбался и садился читать. Впрочем я тоже занимался этом нехитрым делом. Ещё в преисподней, когда мне не было и пяти, я нашел первую свою книгу. Эта была какая-то сопливая сказка для девчонок, но именно она стала моим первым прочитанным произведением. Братья посмеивались надо мной, обзывая книжным червем. Где это видано, что бы демон вместо публичных драк и плотских утех читал книги. Хотя, как раз против плотских утех все были категорически против. Что мама, что братья, что отец. Хотя я уже давно достиг половозрелого возраста, мне до сих пор не подобрали невесту. Но мы отвлеклись. В преисподней с книгопечатанием было туго, и именно на Земле я в полном мере смог удовлетворить свою потребность в чтении. Читал я в основном классику, трагедии и антиутопию. Мальчик же предпочитал сказки и рассказы, свойственные его возрасту.   В пять месяцев он начал ползать, а в шесть—ходить. По исполнению трёх он сказал первое слово, коим оказалось невнятное «брат». Родители пищали от восторга, я кипел от бешенства. Когда началась школа, стало чуть легче. Время, проводимое рядом с этим монстром, уменьшилось. Но моя радость продлилась всего три года. Я надеялся, что в школе он будет загружен настолько, что не будет времени меня доставать, но оказалось, я был слишком наивен. Это чудовище находило время на все.  Каждая перемена непосредственно проводилась вместе, после уроков мы всегда ходили вдвоем. Даже когда у меня было больше уроков, он всегда добросовестно дожидался меня, хотя потом мы всю дорогу молчали. В школе, в классе пятом, у меня появился первый друг, Нерисса. Ну, как друг, я общался с ней не больше, чем с остальными, но милая девочка все равно заявляла, что мы лучшие друзья. Она была очень похожа на приставучего мальчишку, из-за чего я невольно подумал, что они подружатся, но на удивление Анджелл принял подругу очень враждебно. Правда Рисса среагировала на него, как и остальные. Восклицая, какой он миленький, полезла обниматься, но он опять удивил меня своей реакцией, избегая объятий, и тихо что-то бурча. Никогда я ещё не видел его таким. Мы стали ходите домой вместе, и мальчику пришлось смириться. Он перестал шипеть,  правда все равно относился к Риссе холодно и отстранено. Мы стали никогда неразлучной тройкой. Ближе к пятнадцати начался период первых отношений. Тут и там я слышал пылкие признания в любви, а через месяц другой уже сформировавшиеся парочки. Впрочем, меня этот период обошел стороной. Ни одна девчонка не подошла ко мне с признаниями, ни одну валентинку я не получил в Валентинов день. Зато у моего дорогого родственничка в свои двенадцать уже был целый легион поклонниц и свой фан-клуб, правда ни на одно признания Анджелл не ответил. На удивление Рисса, никогда не обделенная вниманием сильного пола, тоже осталась без пары, обосновывая тем, что ещё не нашла того самого.  Наша неразлучная тройка прошла этот период холостяками. Мальчик рос быстро и неуловимо, из милого птенчика превращаясь в утончённого парня. Помню, как однажды, уморенные жарким весенним солнцем, разлегшись на школьной лавочке, мы с Риссой, как всегда болтали на разные темы. Но вдруг, став в одно мгновение серьезной, подруга неожиданно сказала: — Мне нравится твой брат. Эти четыре слова вызвали во мне не виданную ранее злость. И здесь успел нагадить. Но вот только я не понимал одного. —А мне ты это зачем говоришь? Иди ему признавался. Встречайте, женитесь, заводите детей, двухэтажный дом и собачку. Я то тут причем?! Разница в возрасте меня ничуть не смущала. Когда тебе несколько сотен лет, три года кажутся сущим пустяком. Правда тринадцатилетнему ребенку, как по мне ещё рано заводить отношения. — Он не ответит мне взаимностью, — вдруг улыбнувшись, сказала подруга, накручивая на палец темную прядь волос. —Почему? — задал я вполне логичный вопрос. Подруга была одной из самых красивых девушек школы, похитив сердца половины парней, она говорила так, будто хирург, объясняющий родственникам, что безжизненный труп оживить нельзя и даже чудо не поможет. — Он влюблён, и увы не в меня. Я застыл. Никогда мне не приходилось наблюдать, чтобы брат обращал на кого-то внимание такого характера. Ко всем и всегда он был одинаково дружелюбен и мягок, но абсолютно всем девушкам приходилось принимать его отказы.  — Никогда не видел, чтобы он на кого-то обращал внимание, — равнодушно ответил я. Ни к одной девушке он не проявлял особой заинтересованности. Да, что там к девушке, ни к единому существу. Никогда я не видел, чтобы он ухаживал за кем-то, носил цветы и конфеты, печально смотрел в никуда, мечтательно улыбаясь. Хотя это объясняет многое. Но вот Рисса мои эмоции не разделяла, смотря как на полного идиота она произнесла: —Да, он и не обращал внимания на других. Это ты просто ничего не замечаешь, дальше своего носа. Так, вот сейчас обидно. И не понятно. Раз на других он не обращал внимания, тогда на кого обращал? — И давно? —Думаю, давно, — Рисса снова показательно закатила глаза. Чего это она? — А почему он не признается? — снова озадачился я, и перетек в полулежачую позу, удобно устроив голову на коленях подруги, лениво щуря глаза. — А потому что любовь безответна, — Рисса положила руку мне на волосы, и слегка поглаживая, вновь заговорила, — очень сильная, но очень безответная. Мне жаль его даже больше, чем себя, — она вновь улыбнулась. Какой милый любовный треугольник. Только я вот сторона лишняя. Но мои размышления прервал звонкий голос: — Старший брат! Сверкая своей фирменной улыбкой, от которой на щеках появлялись ослепительные ямочки, ко мне приближался мой личный кошмар. — Я так рад тебя видеть! — мальчик замер в шагах трёх от меня, не решаясь подойти. Умный поступок. На свое пятилетние мальчишка рискнул меня обнять. После этого происшествия я не разговаривал с ним три недели, и видимо он усвоил урок. — У нас уже закончились уроки, а у тебя, — лениво спросил я, и потянул голову за рукой Риссы, выпрашивая ещё ласки. Глаза мальчика как-то странно блеснули, но я не обратил на это никакого внимания. — Осталась ещё математика, но у меня с ней все хорошо, и я могу прогулять, — в ожидании чего-то посмотрел на меня Анджелл. — Как хочешь, — я неохотно встал, и не оборачиваясь пошел в сторону дома. Хотя, было ещё одно происшествие, покачнувшее мою спокойную жизнь. В четырнадцать я заметил, что живот моей матери стал подозрительно расти, и оказался прав. У меня родилась сестра. К ней я относился равнодушно, с лёгким пренебрежением, зато Анджелл просто обожал ее, я даже подумал, что он наконец отстанет, и все свое внимание переключить на девочку, но на удивление отношение брата ко мне ничуть не изменилось. Когда Анджеллу исполнилось пятнадцать с ним произошли кардинальные изменения, тело окрепло, голос стал жёстче, черты лица—мужественней, и число девушек, липнущих к нему увеличилось, хотя казалось бы куда больше. Однажды мне просто надоело чувствовать себя ботаником-девственником рядом с альфой-самцом, и как бы между прочим я сказал: — Мне сегодня в школе девушка любви призналась. Поражено застыв, Анджелл выбежал из комнаты, ничего не сказав. Понадеявшись, что Рисса хоть как-то разъяснит это происшествие, я рассказал все подруге, но она, хлопнув себя по лбу, ушла, отказываясь что-либо объяснять. С того момента отношение брата ко мне поменялось. Не было восторженных «Старший брат!», постоянных улыбок, и неуместной болтовни. Нет, он улыбался. Бережно, нежно,  заботливо, но в его улыбках я видел легкий оттенков боли и беспомощности. Бесконечный свет в глаза слегка потускнел, и я стал переживать, что причиной был я. Но по истечении трёх месяцев все вернулось на круги своя, и я успокоился. —Старший брат, — тихий голос развеял тишину, вырывая меня из воспоминаний, — с тобой все в порядке? — и снова нежная улыбка. У меня такой же вопрос к тебе. — Да все в порядке, — неловко пробормотал я. А в чем собственно дело? — Ты не реагировал на слова, — светловолосый мужчина средних лет слегка нахмурился. — Это он наверное влюбился, — показательно растягивая гласные, проговорила улыбчивая девочка лет пяти. Я повернул голову, заметив потемневшие лицо Анджелла, и сам нахмурился. Моему человеческому телу всего лишь двадцать! Я слишком молод для отношений. — Нет. Мое сердце свободно. Но я еще не готов для семьи. — Ох, ты не заметишь, как влюбишься. А когда это случится самый главным твоим желанием будет привязать к себе свою половинку и не отпускать, — женщина не смотря на мои слова, начала заливаться соловьём на тему отношений, — правда, маленький, — спросила она уже у Анджелла, на что тот кивнул. А тебе то покуда знать, малявка?! Ах, да. Ты же чертов Дон Жуан. Влюбился в непонятно кого, и сидишь лыбишься, как кот в начале марта. —Да, это так, мама, — мягко ответил «маленький». Подлиза! — В среду вечером ко мне придёт одноклассница. Нам задали проект… Знаем, знаем, какие вы там проекты делать будете. Не зря имеем восемь братьев и семь сестер, причем все старшие. Весьма неожиданно для Анджелла. Решил девственности лишится, ну я тебе покажу. Хотя есть ли чего лишатся. Ему семнадцать, самый возраст, чтобы опорочить тело. — Да, конечно, — ответила как ни в чем не бывало мама.