Письмо в никуда.

      Выцветший лист шершавой толстой бумаги поскрипывал под чернильным пером, впитывая самодельную пишущую жижу в неровных, но от этого не менее разборчивых очертаниях символов. Древний, давно забытый людьми язык проистекал, в изяществе своём превосходя все современные языки, зыбкой вязью на поверхность страницы. Каждый знак преисполнялся чувствами и эмоциями девушки неопределённого возраста, сжимавшей в озябших пальцах пишущий инструмент с резной деревянной рукояткой. До матового блеска многократным использованием отполированная древесина едва заметно приятно пахла смолой и отчего-то мятой. Тонкий, немного зазубренный металл раздвоенного наконечника жадно не желал расставаться с вязкой смесью золы, топлёного на молоке воска и крови, а бумага, вопреки чаянию пера, с не меньшей жаждой впитывала чернила, высасывая их в нежном поцелуе с серебрянного лезвия.       Девушка уже давно сбилась со счёта, в который раз уже пытаясь написать Это письмо. Ему. И пусть теперь их разделял рубеж Вселенной, и пусть это противоречит Законам Мироздания…       Снова сбившись с мысли, Мара поправила наушник, вечно сползающий по распущенным рыжим волосам, и заправила отросшую чёлку, спадающую на глаза, обратно за музыкальный гаджет. Да, с современными технологиями можно было бы и смс сбросить, но из всех известных ей языков магией передачи чувств не обладал ни один, который входил бы в списки общепринято используемых. Даже великий и могучий русский язык… Магия слова тонка и непредсказуема. Она может как прибавить, так и отнять — в заинтересованном вызвать усиление эмоций, а в отрешённом лишь отрицание… А ведь среди всех языков, что знала Мара, мало было тех, чья красочность могла бы отобразить хоть сотую долю тех трепетных чувств, которыми воспламенялась каждая клеточка её тела при одной лишь мысли о Нём.       Магия слова требовала и весьма скрупулёзной подготовки. Перо руническое самодельное, бумага свитковая из лиственных пород деревьев (каких именно — не скажу, а то совсем уже, вычитают и лицензии лишат за разглашение) с добавлением лепестков первоцвета белого и прессованная вручную, чернильная смесь особая и владение древними письменами… И даже при соблюдении всего вышеперечисленного результат не гарантирован. Обидно.       Мелодичный гитарный перебор оповестил девушку о том, что композиция запустилась по новому кругу, уже в который раз, повторяя одни и те же слова. Мара всего лишь хотела немного остыть, но песня этому ничуть не помогала. Незатейливый текст завораживал своей простотой и правдивостью. Хоть в последнее время она с Другом прогуливалась только во снах, их обоюдные способности к перемещениям отзывались не меньшим утомлением, чем по прошествии тяжёлого трудового дня.       Приятный женский вокал с придыханием растягивал слова песни:

Удиви меня Звонком непривычным. Спросишь: «Как дела?» Отвечу: «Теперь всё отлично.» А в ногах гудят Словно большие корабли. Мы с тобой вчера полгорода обошли. И пускай в голове назойливый стук — «Он просто друг, всего лишь друг. Знаешь, сколько у него таких подруг? Таких, как ты, подруг…» Смелым Покоряются моря, А моя награда за смелость В двух шагах от меня. Разреши Дотянуться рукой — Наконец-то ты здесь, ты мой! И пускай в голове назойливый стук — «Он просто друг, всего лишь друг. Ты знаешь, сколько у него таких подруг? Таких, как ты подруг…»

      Ну, половина — не половина, это, конечно, не точно, а вот его прохладноватое дружелюбие и ненавязчивая отстранённость, едва ли свойственная даже друзьям её, как душу пылкую, немало огорчали. Однако и насильно мил не будешь. В очередной раз испытывая свои нервы на прочность, Мара начала воспроизводить в памяти события минувшей ночи, переполняясь жаждой исправить то, чему не суждено пока свершиться.

***

      В этот раз они собирались встретиться в «Богом-Забытом-Кафе». Девушка, заходя в небольшое помещение, звякнула мелодичным колокольчиком над дверью и внимательно осмотрела зал. В окутанном полумраком помещении за дальним столом сидела пара странных собеседников, один из которых, молча потягивая пиво, кивал и изучал осу на грязной тарелке, а второй, даже будучи трезвым, невнятно бурчал о какой-то глубоко философской мысли.       Серебристый переливчатый звон привлёк внимание посетителей. Друг, небрежно намекнув собеседнику, что разговор окончен и отставив пиво, вышел из-за стола. Приветственные дружеские объятия, как и всегда, были простой формальностью. Усталый взгляд пронзительно карих глаз проскользил над плечом Мары, избегая прямого зрительного контакта. А ведь раньше он пристально вглядывался в туманные озёра её глаз. Улыбка на чувственных губах девушки начала медленно, но верно таять. Едва касаясь рукавами, они вдвоём покинули кафе.       Разговор о музыке в очередной раз грозил перейти в конфликт вкусов, если бы уже вышедшие из кафе парень с каштановыми и девушка с рыжими волосами не умели находить компромисс. Модная стрижка Друга растрёпывалась ветром, то пуская чёлку на лоб, то отбрасывая её в сторону. Любование выразительной мимикой и тонкими с налётом аристократичности чертами лица, наблюдение за динамикой его жестикуляции, так завораживающе отвлекало Мару от разговора, что она не сразу поняла, что согласилась прослушать модную новинку из плей-листа парня, а когда осознала, было уже поздно отнекиваться — он, достав свой телефон из кармана, уже искал в нём озвученную ранее композицию. С учётом личных вкусовых предпочтений девушки, Друг прекрасно знал, что композиция, мягко говоря, не в её стиле. Однако, трек уже оглашал окружающее пространство модным битом и непривычной фоновой «музыкой», если это так можно назвать.       Мара неуверенно встряхнула головой, пряча раздражение за длинной чёлкой, рассыпавшейся по лицу. Да, в этот раз она явилась с некогда бывшей на её голове короткой стрижкой, чем-то похожей на стрижку Друга, если бы он не срезал волосы около года подряд. И чисто человеческий облик в таких встречах был ей едва ли свойственен, но сегодня узкие тёмные джинсы и тонкая ситцевая туника в серую с голубым клетку под чёрной кожаной курточкой ей более чем просто шли. Парень был одет просто, стильно и со вкусом: чёрная футболка под тёмно-бордовой расстёгнутой байкой, чёрные джинсы и тёмно-бордовые кеды.       Порыв ветра снова запутал Марины волосы в её же ресницах и девушка остановилась, чтобы освободиться от навязчивой преграды. Друг не сразу это заметил, увлечённо вслушиваясь в сомнительную абракадабру из динамиков, дав тем самым Маре возможность отдохнуть от этого оружия психического воздействия. Убрав-таки волосы с лица, девушка подняла взгляд на обернувшегося Друга и невинно улыбнулась.        — Что случилось? — парень приподнял бровь в лёгкой степени удивления, но старательно обходя своим взглядом глаза собеседницы.        — Волос наелась, — шутливо ответила рыжая. — Пойдём дальше?       «Как хорошо, что, пока я разбиралась с чёлкой, эта унца-унца доиграла, — с облегчением вздохнула девушка, делая шаг в сторону Друга, который, хмыкнув, убрал телефон обратно в карман и начал вытягивать из своего капюшона длинный широкий шнурок. — Ах, как ему идёт такая полуулыбка… А эта ямочка на щеке…»       Чего только стоило девушке сдерживать эмоции, чтобы не надломить ту самую последнюю хрупкую грань, позволяющую им быть друзьями. Как было трудно не выдать себя, не закатить глаза с мечтательной улыбкой, не пялиться в упор, провожая взглядом каждое его движение, а лишь украдкой, исподтишка, лишь убедившись, что он не смотрит в её сторону. Это даже ей уже напоминало какую-то странную игру, то ли в дурака, то ли в поддавки…        — А ты что делаешь? — подойдя ближе к Другу, спросила девушка.        — Это, конечно, не лента, но всё же… — за долгое время парень впервые перевёл взгляд со своих рук, сжимавших шнурок, прямо на собеседницу. — Мара, я хочу видеть твои глаза. Можно, я помогу тебе завязать волосы шнурком?       Глаза девушки предательски увлажнились, что ей едва ли удалось скрыть. Она резко наклонилась и тихо прошептала:        — Можно. Ты ещё и спрашиваешь?       А в мыслях договорила: «Как долго я этого ждала…»        — Естественно. Ведь я тебе не брат, не парень. Уважаю твоё право на личное пространство и вообще, повернись спиной и встань ровно. — тон его плавно перешёл от растерянно-оправдывающегося к небрежно-недовольному.       Мара неловко развернулась, с трудом удержав равновесие от резкого движения, но Друг придержал её под локоть.        — Н-да, с последним не судьба? Ладно. Можешь немного запрокинуть голову назад?       Мара, будучи старше Друга на девять тысяч лет и сотни жизней, ничуть не ощущала этой разницы и слушала его, как равного. Не замечала она и того, что в свои 20 он остался безбородым юнцом с проницательным взглядом глаз цвета топлёного молочного шоколада с янтарной присыпкой, обрамлённых густыми длинными тёмными ресницами. Ей-богу, на зависть любой девушке.       Едва заметно подрагивающие тонкие длинные пальцы Друга проскользили по кромке лба и вискам девушки, отводя волосы назад. Из-за спины парню не было видно, как сорвалась в свой короткий полёт крошечная подло сбежавшая слезинка, как туманные озёра её глаз, тонко подведённые лёгким макияжем, незряче уставились в ясную синь небосвода. Как за нервным смешком скрывая всхлипы, она однобоко улыбнулась той самой неуверенной улыбкой полувосторга-полуотчаяния.        — Что смешного? — выглядывая из-за спины, спросил Друг.        — Щекотно… — неопределённо качнув плечами, ответила Мара.       И он продолжил свою сладкую пытку, проведя от кромки волос на несколько сантиметров вверх, ближе к макушке свой шнурок, после чего отодвинул растрепавшиеся было волосы немного в сторону и, протянув концы шнурка к затылку, начал завязывать бантик. Лёгкие касания его сильных рук вызывали эйфорическую дрожь во всём теле. Девушка сдавленно вздохнула, заглушая собственный стон.        — Извини, я не хотел. — Друг принял этот вздох на свой счёт, да не с тем знаком, подумав, что он причинил боль, затягивая ровный бантик.        — Мне не больно, — запоздало отозвалась Мара, медленно оборачиваясь к парню.       Багровый шнурок смотрелся на рыжих волосах довольно мило. Кареглазый ненадолго задержал взгляд на девушке, убеждаясь, что дело рук его выглядит достойно. После чего, отводя взгляд, с полуулыбкой сказал:        — Хорошо. Пойдём дальше.       В неспешных и бессмысленных разговорах обо всём и ни о чём они ходили по улочкам и скверам, паркам и проспектам. В таких прогулках по мирам и межмирьям не играют роли простые человеческие потребности. Тут можно отыскать кого угодно и быть почти кем хочешь, если это есть в тебе.       Мара продолжала тихо украдкой любоваться и жадно слушать, а Друг всё шёл и говорил, говорил и шёл. В какой-то момент он остановился, замолчал и осмотрелся по сторонам.        — Мне пора, — сказал парень после короткой паузы. — До встречи.        — До свидания, — не задавая лишних вопросов, откликнулась девушка. — Удачи.       Ставшие традиционными дружеские объятия завершили чудесную прогулку, когда его силуэт бесследно растаял в предвечернем полумраке аллеи, оставив ей на память лишь чуть ощутимый след тепла от его щеки на уголке её губ и горьковато-сладкий аромат разлуки.       Присев на лавочку, Мара вяло оперлась локтями о колени и поправила бантик на затылке, склонив голову так низко, что со стороны уже не было видно её лица. Она заплакала. Тихо, надрывно, тоскливо. Как брошенная собака, поскуливая между вздохами.       И снова вернулась в родную постель.

***

      Предрассветная тьма зимней бесснежной ночи так разительно контрастировала с прогулкой под сентябрьским нежным солнышком «бабьего лета», что, едва раскрыв глаза, Мара нервно поёжилась и подтянула колени к груди. Как ни странно, слёз не было и следа. Тёплая флисовая пижама и большое одеяло не слишком помогали от холода, пронизывающего до костей от самого сердца. Без его улыбки даже жарким летним днём становилось зябко. Вытянув руку в сторону телефона, девушка разблокировала экран и увидела, что до будильника оставалось всего пять минут. Она сонно выгнулась и поползла к краю дивана. Пора было вставать, работа и домашние хлопоты без неё сами себя не сделают. А ещё надо оставить сил и времени на её маленький секрет.       Письмо само себя не напишет. Тем более Это письмо.       В суматохе буден день пролетает незаметно — суета и спешка современного мира угнетают сознание и силу воли к сопротивлению всему этому безобразию. Но вечер плавно вытекает в ночь, а это значит, самое время вспоминать весь опыт прошлых жизней, воскрешать древние знания и приниматься за работу.        «Здравствуй, Друг мой дорогой, любимый. Как же много хочется тебе сказать…»       Мерные поскрипывания серебряного наконечника по шероховатости бумаги нагоняли на девушку тоску. Печально-приветливый взгляд стал перманентным акцентом повседневно унылого образа. Едва уловимая улыбка скользила по губам привкусом горечи. Ей не было дела до того, что творится вокруг, дома, на работе, в городе и в мире. Значение имело лишь то, что в этот раз второпях прощаясь Друг не указал место и время новой встречи. Строки на этот раз совсем никак не хотели рождаться из-под подрагивающей руки.       Пальцы нервно постукивали по поверхности стола, губы медленно перекатывали кончик прикушенной рукоятки пера, взгляд снова стал пронизывающе пустым, будто Мара смотрела не в сторону зашторенного окна, а сквозь него, сквозь пространство и время, в попытке увидеть Его, догнать, остановить, взять за руку и прижаться щекой к ладони, нежно глядя в эти янтарно-шоколадные омуты. Да, эти глаза не синие, как она всегда мечтала, но было в них что-то такое, чего она не видела никогда раньше, ни в одном из миров, ни в одном из своих воплощений.       Вздрогнув от нахлынувшей волны мурашек, заполняющей окружающее пространство магией эмоций, девушка поудобнее взялась за перо и поправила бумагу.        «… Милый Друг, как давно мы не называли друг друга по имени… Я тоскую без наших уютных бесед, без прогулок по городу после работы. Мне одиноко без тебя…» — выводила её рука на одном из древнейших письменных языков, а тёплая печаль вплеталась в символы и строки, напоминая кружевной узор. —  «… Ты дорог мне как друг, и даже больше. Хочу слушать мелодичность твоего голоса, вдохновляться на творчество твоей очаровательной улыбкой и пронзительным взглядом — слегка исподлобья, слегка наискось — которые ты даришь мне, как изысканные цветы молодости в оранжерее моего зрелого увядания. Может, однажды мы свидимся вновь, встретившись в «Богом-Забытом-Кафе», и снова погуляем по мирам…

С любовью, Твоя я…»

      Сильный порыв ветра ударил в окно так истово, что оно распахнулось, срывая штору с карниза и разметая со стола бумаги. Опрокинутая глиняная чернильница разбрызгала крупные кляксы на всём листе, окончательно и бесповоротно портя так и не завершённое письмо.       Мара хотела было скомкать бумагу от злости и разочарования, но передумала взглянув на полную луну в тёмно-тёмно-синем небе. Она отбрасывала дрожащие блики на мокрых пятнах чернил, заставляя их переливаться оттенками багрово-чёрных тонов.       На самую большую из клякс, в самую её серединку приземлилась, словно дождинка на лепесток цветка, искрящаяся в лунном свете слеза отчаяния. Как ни странно, жидкости даже не собирались смешиваться — напротив, они, будто бы вовсе друг друга не касаясь, маняще засияли, излучая какое-то странное, своё собственное волшебство. Удивление Мары сменилось любованием так же быстро, как и до этого отступило отчаяние. Девушка невольно потянулась кончиком пера к капле и начала выводить из кляксы замысловатый узор, преобразуя бесформенную несимпатичную двухцветную лужицу в странный сюрреалистичный цветок. Абстрактный узор перетекал от кляксы к кляксе, планомерно заполняя пострадавшие участки листа. Как ни странно, текст не пострадал, оставаясь разборчивыми строками на почти никому не известном языке.       Мара прекрасно знала, что Друг не знает этого языка. Да и какая, в сущности, разница, если это письмо никогда не попадёт ему в руки. Но от этого важность самого факта написания не умалялась, как и чувства, которые она испытывала к нему.       В этом мире, который многие считают реальным, ей ещё не тридцать, и мало кто верит во всё её богатое прошлое… Даже Друг. Хотя, он тоже может прыгать по мирам, считая это всего лишь снами. Работа их познакомила и сдружила, выявляя общие интересы и схожее мировоззрение. А после его увольнения обстоятельства складывались так, что у обоих не хватало времени на встречи. И случайно встретившись в межмирье, они нашли способ продолжать общаться. Эта маленькая тайна была второй в списке секретов Мары.       На первом месте было письмо. Чего ей стоило в первый раз попытаться его написать? Это была двухнедельная борьба с собой и ещё почти месяц подготовки, благо, некоторые ингредиенты можно было найти у знакомых. Даже пришлось пожертвовать колечком, чтобы сделать наконечник пера. Но это всё мелочи. Что было поистине сложно, так это попытка сформулировать текст. Никак не выходило воплотить на бумаге ту бессвязную феерию эмоционального дисбаланса, которая бурлящим гейзером фонтанировала из кончиков дрожащих пальцев. Письмо получилось скомканным, неестественным и в итоге отправилось в огонь, как и некоторые другие в дальнейшем.       Последующие попытки тоже не увенчивались успехом. Одно из таких «неудачных» писем отправилось в виде бумажного кораблика путешествовать по лесному ручейку. Ещё одно было закопано под кроной священного дуба.       Критически осмотрев свой очередной «шедевр», Мара аккуратно сложила из него самолётик и выпустила в окно, отдавая на волю разбушевавшегося ветра. Нервная дрожь смешалась с ознобом от порывов не по зимнему тёплого ветра, который трепетно подхватил листик бумаги, переливчато сверкающей странными узорами и унёс в ему одному известном направлении.

***

      С того дня девушка не оставляла попыток найти Друга, часто навещая «Богом-Забытое-Кафе», но столик пустовал. И старик-философ тоже печально вздыхал, потягивая свой крепкий чай, когда, оборачиваясь на переливчатый звон колокольчика у двери, видел её, а не своего любимого слушателя.       Прогулки по мирам становились всё тоскливее и бессмысленнее. Они больше не приносили и тени удовольствия. В разных своих воплощениях, в разное время года и суток, она появлялась у порога этого заведения, как одержимая, рыскала по мирам. То адской гончей тщетно вынюхивала следы, то, изображая горгулью, сидела на козырьке над входом в заведение в ожидании чуда.       Но с тех самых пор всегда и везде, в любом из своих обличий, на шее её красовался широкий багровый шнурок, завязанный аккуратным бантиком.       Что-то в душе Мары медленно истлевало. Что-то очень важное, жизненно необходимое. В «реальном» мире девушка продолжала фальшиво улыбаться, каждое утро по дороге на работу рисуя на лице маску, пряча за лёгким макияжем тёмные круги под глазами. На вопросы о том, почему она грустная, скомкано отшучивалась, мол, просто всегда хочет спать. А ведь в этом Мара совершенно не врала — закрывая глаза и проваливаясь в бесконечность миров, она сломя голову рвалась на части, стараясь отыскать друга. Единственное, где девушка не могла заставить себя вновь оказаться — точнее, не где, а когда — это тот самый день сентябрьского тепла, начавшийся для них в «Богом-Забытом-Кафе». Время в межмирье абстрактно и зыбко, можно сто раз возвращаться в одну и ту же точку мироздания, не боясь временных парадоксов и расслоения вселенной. Просто при попадании в тот же отрезок всё обнуляется, исчезает дубль, бывший в прошлом витке, и пропадают полученные ранее вещи, а Мара ни за что не хотела расставаться с этим шнурком.

***

      Обычный день начался с уже до боли привычной измотанности сразу при пробуждении. Девушка с титаническими усилиями заставила себя отключить назойливый будильник, оравший на всю квартиру на английском, что одиночество во много раз больней, если ты влюблён. Утренние хлопоты и сборы на работу заставляли своей рутинностью хоть как-то отвлечься от назойливого желания вернуться к поискам, вернуться в «сон». Она с трепетом провела рукой по мягкому плетению шнурка, каким-то нереальным чудом остававшегося с ней даже здесь. Хотя, кроме неё этот талисман будто бы никто и не видел. На работе были всё те же люди и всё та же лёгкая наигранность, почти приросшая к лицу и голосу.       Но вдруг зазвонил телефон. Мелодичный гитарный перебор оповестил Мару о том, кто звонит. Друг…       Недолгая беседа о работе и состоянии здоровья, обсуждение недавних событий и сущей ерунды, да что угодно — ей всё было в радость. Девушка всеми силами старалась не пустить в голос предательскую дрожь и внешне никак не выказать своего зашкаливающего волнения. А из глаз прорывались хрустальные льдинки, беззвучно сверкающие странным собственным волшебством. В этот момент она была счастлива. Какая уж там депрессия, если Он позвонил? Какая разница, сколько она искала, стирая ноги в кровь, сколько ждала в бесконечности Вселенных, сколько ей пришлось пережить за этот недолгий срок… Теперь всё это не имело ни малейшего значения. Просто слушать его голос, умиляясь, как нежно звучит это обращение — «Солнышко» — из Его уст.       Мгновенья счастья быстротечны,       И только память — бесконечна.       «Пока-пока» — привычно откликнулась Мара, завершая разговор, словно затихающее эхо. Режим «Хатико» — самая отвратительная функция её сознания, которая включалась непроизвольно. Она будет ждать и жить в ожидании этого чуда, снова и снова прокручивая в воспоминаниях те моменты, когда они общались вживую, когда она чувствовала кожей его доверительную близость, тепло улыбки и пронзительность взгляда таких чарующих глаз цвета зрелого гречишного мёда — столь же вязких и сладких с горчинкой. Неповторимых.       Друг обещал перезвонить чуть позже. Но что-то, видимо, пошло не так. И в соцсетях, как часто бывало в последнее время, над сообщениями висел ярлычок «не просмотрено». И снова «не в сети». И очередная попытка проникнуть в те уголки миров, где, может быть, она смогла бы отыскать Его.       Но всё тщетно.       И дело даже не в том, как ей было не по себе, а в том, что она боялась потерять себя. Ту самую себя, которая вдохновенно упивалась многочасовыми беседами, писала стихи и пела. Ту, которая написала Письмо. И не важно, что оно никогда не попадёт к адресату — что написано пером, не вырубить и топором.       Важны те чувства, которые она хотела подарить ему, захлестнуть волной эмоций, укутать в оке урагана, ведь даже этого, в сущности, мало. Все Вселенные избороздить она хотела. Но не в поиске Его. А вместе с Ним. С Другом. И пусть он просто Друг, для неё Он многим больше. Для неё Он и есть — все Вселенные, ведь они растворились в Его зрачках.

***

      И новый его звонок немного заполночь всколыхнул её душу неожиданным колким вопросом, сквозь полудрёму и зевоту:        — Ты где была?        — На работе, — недоумённо ответила Мара.        — Я не об этом, — с нотками недовольства в до дрожи приятном голосе проговорил Друг. — Я приходил в кафе и ждал тебя. Тогда же.        — Тогда — это в тот самый день? — неуверенно уточнила девушка.        — Именно. Я все эти байки философа уже наизусть выучил, пока тебя ждал. Мара, ты же сама позвала, как-то некрасиво получается… — слова его прозвучали с укором.        — Мы же тогда не успели договориться? — в сомнении уточнила она.        — Тогда — да, не успели. Но как же твоё письмо? Не знаю, как у тебя это получилось, но я сумел его понять и приходил. И раз за разом день за днём ждал твоего прихода…       Печальный полушёпот парня вызвал у Мары волну мурашек от головы до пят.        «Он ждал меня в том же месте и в то же время…» — рваный вздох отозвался эхом по волнам мобильной связи.        — Письмо дошло?        — Нет, — хмыкнул Друг. — На этот раз оно прилетело с порывом ветра, который распахнул настежь окно и сорвал штору с карниза.        — На этот раз? — поразилась девушка.        — Да. Чаще приносили саламандры, сплетая буквы в языках огня. Одно приплыло прямо в ванну, одно распустилось на лепестках амарилиса у меня на подоконнике, — парень снова хмыкнул. — Я знал, что ты на многое способна, но раньше смысла писем не мог понять — язык мне не известен. Только с самого начала чувствовал, что все они от тебя. А Это Письмо само дало себя прочесть, просто искрилось… — парень сонно вздохнул. — Так почему ты не пришла?        — Я не хотела потерять твой подарок, — робко ответила Мара. — Помнишь, я тебе говорила о потерях при возврате в точку?        — Что говорила — помню. Подарок не помню, — удивлённо отозвался Друг.        — Конечно, это не лента… — начала она, а договорили они в унисон:        — Шнурок…        — Я подарю тебе его снова, только приходи сегодня, — сонно пробормотал он.        — Обещаешь? — игриво уточнила Мара.        — Естественно. Спокойной ночи, Солнышко. До скорой встречи.        — Пока-пока, мой милый Друг, — с улыбкой прошептала девушка. — Я скоро буду.

***

      И в этот раз они договорились встретиться снова в «Богом-Забытом-Кафе». Девушка, заходя в небольшое помещение, звякнула мелодичным колокольчиком над дверью и пристально осмотрела зал. В окутанном уютным полумраком помещении за дальним столом сидела пара странных собеседников, один из которых, молча потягивая пиво, кивал и изучал осу на грязной тарелке, а второй, даже будучи трезвым, невнятно бурчал о какой-то глубоко философской мысли.       Серебристый переливчатый звон привлёк внимание посетителей. Друг, нетерпеливо намекнув собеседнику, что разговор окончен и отставив пиво, выскочил из-за стола. Приветственные дружеские объятия, как никогда прежде, были крепкими от искренней радости столь обоюдно долгожданной встречи.        — Ну наконец-то… — недовольно буркнул старик-философ, допивая свой остывший крепкий чай. — Счёт, пожалуйста.        — Оплачено, — отозвалась официантка, убирая со стола посуду.       Едва касаясь рукавами, Мара и Друг вышли на улицу, где их, как и тогда, ждало солнечное тепло сентябрьского дня. Лучезарные улыбки озаряли окружающее их пространство. Им нужно было ещё столько обсудить, о стольком поговорить, навёрстывая упущенное, и лишь мелодичный серебристый перезвон игриво попрощался с Ними.