Путь

Вокруг все приторно вязко, словно идеально правильно. Вокруг все кукольно-игрушечное. Миша любит старшего брата, отца и мать, даже дедушка, строгий глава рода Достоевских, смотрит на него благосклонно. Братья хорошо ладят. Дима, хоть и должен по идее стать главой семьи Эренбургов, преуспевает в учебе и тренировках, предпочитает книги и семейные легенды. Мише кажется, что они все в чём-то хрустально-искусственном, но по началу ему, даже при всем своем интеллекте, не хватает понимания, чтобы найти ту самую трещину. По кругу-по кругу. Так как нужно. Так как запланировано. Миша ощущает за своей спиной чернильную тень. Он никого не видит и не слышит, но з-н-а-е-т, что оно здесь. Оно словно паутинками сплетается. Как было. Как есть. Как будет. Мише иногда кажется, словно они словно заведённые игрушки или каждое их действие прописано. Он не знает. Отец прижимает палец к губам. Позади него бесформенным облаком колышется способность. Мише всего пять, но у него слишком не по-детски серьезный взгляд, пытливый ум и проклятая внимательность к деталям. Темное облако расползается по комнате, словно под кожу заползает змейками-склизкими и щекочется. Дышать становится все тяжелее, пока отец легко не подхватывает его на руки и смеясь не начинает рассказывать очередную байку из своего бесконечного арсенала. Миша улыбается, прижимаясь к отцу. Облако меняет цвет, россыпью серебристых искр оседает на всех предметах в комнате. Миша смотрит во все глаза и не знает, что видит. Истинно детское любопытство распирает его изнутри, но почему-то он молчит. Возможно это страх? Но тогда почему? Это же отец. Миша остаётся дома один незаметно для себя. Один кроме отца и слуг естественно. Мама и Дима отправляются к деду в гости, и только Миша после катания на коньках лежит с небольшой температурой. Впрочем, это не мешает ему пойти лазить по дому вместо того, чтобы валяться в кровати. Перемазавшись в пыли после пары часов разбора интересных вещиц на чердаке, Миша, зевая, спускается обратно к себе. Голова немного кружится,пока неожиданно его не настигает оно. Это ощущение. Стены особняка трещат и разлетаются. Его откидывает куда-то в сторону, и мир меркнет во вспышке боли. Миша едва шевелится, ноги ниже пояса он не чувствует. Он не понимает, ему страшно или ступора и непонимания в нем больше. Он смотрит во все глаза. То здесь, то там обломки. – Именем Ватикана...и святой церкви... — доносился откуда-то голос. Миша ощущает, что стало сложно дышать. Голова и так кружится. Отец неподалеку. За его спиной распахнулась способность крыльями и затанцевала ярким светом, что по глазам резануло болью. Мальчик сдавленно всхлипнул, обнаружив, что не может выдавить ни звука толком. Рот наполнился кровью. Откуда-то хруст и крики, громкие неразборчивые голоса. Страшно. Больно. –...идите вы к чёрту, – неожиданно громко звучит голос отца. Боль неожиданно оборвалась. Тот немногий свет, который был, застыл и рассыпался зернышками. ...и его не стало. Илья откинул обломок стены и, закашлявшись, сел. Его все ещё потряхивало от азарта битвы. Он поднялся, сделал два шага. Половина дома просто Перестала существовать — сплошная мешанина из камней, дерева и прочих предметов, которые тут находились. Молекулы перемешаны. Впрочем, это же произошло и с нападающими. Илья не любил свой плохой контроль над Волей. Не в этом отношении по крайней мере. Он сделал несколько шагов, и что-то в углу привлекло его внимание. Он был готов поклясться, что в этом углу не было никого из противников. Да и количество плоти, смешанное с остатками массивного шкафа тринадцатого века, было как-то мало для взрослого человека. Только сейчас он вспомнил, что Миша остался сегодня дома, а не уехал с женой и старшим сыном в гости в главный особняк. Это...было нехорошо. Илья присел на корточки рядом. Это ещё существовало. Значит, он мог попробовать. Воля сплелась за плечами, и тысячи голосов привычно зазвенели, обволакивая мелодичным звучанием. Илья тяжело вздохнул и потёр лоб. Ему было немного печально. Он не хотел убивать сына. Особенно учитывая, что мальчишка был куда способнее старшего. От него могло быть больше проку. Так или иначе...он может подумать об этом, если ему удастся воссоздать это. Если оно ещё вообще существует. ...Миша открывает глаза, чтобы увидеть отца. Вокруг все тихо. Небольшой беспорядок в гостиной правда. Словно там кто-то побывал...вор? ...зёрнышки не больше грана, одно к другому. Бесформенное нечто, без лица и имени... Илья смеётся. — Нас пытались обокрасть, представляешь? Такой беспорядок устроили. Ещё и тебя способностью приложили. Ты вообще как, Мишутка, живой? Миша кивает. – Угу... ...не тот, не тот, не тот, не тот, не тот, не тот... Отражения нет. Ни памяти. Ни внешности. Ни души. Ничего нет. – Как ты смотришь на то, чтобы мы не говорили маме? Если узнает дед, он отпилит мне башку своим шампуром и скажет, что так и было, – Илья драматично приложил пальцы ко лбу. – Как скажешь...отец... ...Кто...я? Мое лицо? Миша смотрит в зеркало. И не видит собственного отражения. Он не понимает, чьи это черты. Его тошнит. Он словно распадается на части, трещит по швам, словно плохо сшитая игрушка. Миша знает собственное имя, историю. У него есть все воспоминания. Но он все равно не понимает. Чего-то не хватает. ...не тот, не тот, не тот, не тот... Свет снова ослепляет его и распадается и по новой. Он перестает существовать и снова склеивается. Он катается по ковру в комнате и задыхается, когда заглядывает Илья. – Похоже не хватило...значит нужен материал. Но душа вроде есть. Уже хорошо. Моя кровь, реакция есть, – мужчина взволнованно ходит туда-сюда, стараясь не наступить на него. Воля снова поднимается за спиной. Мише кажется, он снова обретает целостность. Ощущение пустоты его гложет. Он не понимает. В один момент Илья хлопает в ладоши. – Нужен однородный материал! Ну конечно! Слишком многое потерялось при сборке. Нужно больше общности с лохмотьями, оставшимися от твоей души. Миша улыбается и кивает. У Миши нет своего лица. Он раз за разом вырезает то, которое видит в зеркале. Если оно то, то нужно соответствовать. Мама умирает. Миша, признаться, совершенно не помнит как это произошло. Ему только кажется что когда он садится в кровати, то просыпается от бесконечно долгого сна. У него все ещё нет ничего своего, но теперь он отчего-то уверен, что может обрести целостность. Удержать какую-то форму, а не расползаться как кучка плоти или плохо сшитая тряпичная кукла. Темная тень искусственно сплетается за спиной отца. Миша улыбается и тянет к нему руки. Миша знает, что нужно делать. Теперь, когда на поддержание формы уходят не все силы, он интересуется. Всем и сразу. Мише всего лишь восемь, а он уже изучает несколько языков, подкован во многих предметах куда лучше сверстников, и даже одаренный старший брат и наследник Дмитрий теряется в его тени. Когда дед приходит и казнит отца, обвиняя его в государственной измене, Миша ничуть не удивлен. Такой живой и эмоциональный, серьёзен он и утешает всегда рационального старшего брата. ...я тебя отвергаю... На лице отца на самом деле неприкрытое удивление. Он ожидал собственную скорую смерть. Но, вероятно, не так скоро и не таким образом. Ведь Волю он так и не успевает применить. Миша ощущает связь с Волей. Он не помнит точный день. Когда Миши не стало. Всего лишь секундная задержка. На это его хватает. И отец не успевает ничего сделать. Миша прижимается к дедушке, когда они идут к экипажу. Отец говорил о плане, отец многому начал его учить, ещё когда придал форму тому, что собрал. Отец счёл, что Дима вряд ли поймет, тот, уже ясно, слишком далек от тех целей, что преследует отец и его последователи. Зато вот Миша должен понять. Даже если самому Мише не достичь — будет установка передать их следующему ребенку. Правда завершить отец ничего так и не успевает. ...дедушка, это отец убил маму... Миша кашляет кровью на дорогой ковер в новой комнате. Воля бьётся за спиной. Пока это крошечные искорки, от которых исходит слабое сияние. Но давление от них колоссальное. ... Я отвергаю тебя... Миши не существует. У него нет лица. Нет собственной души. Нет собственной формы. Миша берет Волю и как лопатой грубо вырезает себя же, кусками, фрагментами, сколько хватает сил. Ему нет дела, отвергает его Воля или нет. Он удерживает крепко, и им некуда деваться друг от друга. Чем сильнее рвутся ростки Воли, тем крепче он держит. Даже когда под маской Миша снова рассыпается на части, он улыбается. Дед не должен узнать. Дима не должен узнать. И, что ещё важнее, компания Отца не должна узнать. О том, что он не тот.