Торжество остывшей крови

Времени на размышления ей дали до полудня четверга – именно тогда в Небелфлен возвращается Тьерри. В понедельник Лира призналась ему, что, с учётом увиденного за день, Клофхейн перестал ощущаться безопасным местом, а также рассказала о своей своеобразной удачливости. Потому что не хотелось испытывать судьбу, и если уж возвращаться преждевременно, то с кем-то. Однако Лира продолжала сомневаться, и Тьерри предложил ей подумать до времени его отъезда, ведь однозначно правильного решения, скорее всего, не существует. С учётом того, что всё равно придётся вернуться и довольно скоро, вопрос лишь в том, как Лире будет спокойнее. Спокойнее. Ха. У каждых нервов есть предел прочности, как и у оптимизма – границы, и похоже, Лира к ним опасно приблизилась. Если раньше отпускало достаточно быстро, в этот раз внутри что-то щёлкнуло, и тревога только нарастала. Та глухая неуправляемая тревога, перед которой бессильны и здравый смысл, и упрямая вера в лучшее. Во вторник и среду Лира старалась не выходить лишний раз на улицу и просила родителей не задерживаться. И так неправильно было радоваться, что Тео заболел, а потому тоже сидел дома. Лира боялась за них. Боялась навлечь беду. Вдруг её кто-то уже приметил? И о невосприимчивости тоже узнал. Или всё-таки сдал Орстайн. С чего бы ему обещание сдерживать? Лира почти приняла решение, но всё-таки сомневалась. Если из-за разыгравшейся тревоги сделает только хуже? Если как раз таки в Небле, где невосприимчивые точно в опасности, поджидает западня? И раньше времени от семьи уезжать не хотелось – нескоро получится увидеться снова. Словно решая добить, все эти дни вновь навещали сны о прошлом, и особенно тяжёлый пришёл в ночь со среды на четверг. Уже знакомый сон, решивший заиграть новыми красками из-за более сильного погружения в чужие чувства.

***

Семья Амалии немного выделялась в Хелёне. Не сильнее тех же Шедреев, конечно, но тоже предмет для обсуждений. Им бы в городе жить: плохо они с таким составом в обстановку деревни вписывались. Учительница, тракторист и единственная дочь, а хозяйство скудное совсем – некому следить за ним. Всё из-за слабого здоровья матери – с ним ни детей нарожать, ни физическим трудом как следует заниматься, да она-то как раз из города и приехала ведь. Как на практику отправили, так и решила остаться, с будущим супругом встретившись. После тяжёлых первых родов врач сказал, что вторые могут не пережить ни мать, ни ребёнок. Родители решили не рисковать. Не появилось у Амалии ни сестёр, ни братьев. Последнее больше всего волновало, как оно часто бывает, самых к делу непричастных. Вздыхали и причитали: да как же так можно-то – без сына. Вот состарится отец или – тьфу-тьфу! – умрёт, кто во главе дома встанет? Загнётся тот без руки мужской, ой, загнётся. Родители шутили на это иногда, что Амалия дома за сына. Так что перенимала знания не только от матери, но и от отца. В том числе знания о ремонте техники. Этакая чудачка, у которой в одной руке спицы, а в другой – гаечный ключ. Никто не заставлял её копаться в машинах, изгваздываясь в грязи и вонючем масле – сама поначалу наблюдала с интересом, а после пыталась помогать, и вот в итоге постепенно многому научилась. Поэтому, когда в деревне не осталось мужчин, дело для Амалии нашлось быстро. Для всех оно нашлось, конечно, но роль человека, умеющего ремонтировать сельскохозяйственную технику, предопределена этим фактом. Чини сама, учи других. Последняя зима выдалась очень холодной, и даже активная работа не помогала согреться. Или же дело не только в зиме? Амалия сильно закашлялась. Громко. Надрывно. Будто вот-вот начнёт выплёвывать кусочки лёгких. К сожалению, она тоже крепким здоровьем похвастаться не могла. Ещё до войны так и не удалось до конца оправиться после болезни, и вроде в целом неплохо себя чувствовала, а голос то и дело подводил, и простужалась легко. Однако в военное время отдых – роскошь, особенно когда на тебе забота о совсем разболевшейся матери и вся работа по дому, поэтому Амалия привыкла переносить температуру на ногах. Привыкла переоценивать себя. Молодая же! Переживёт. Поправится. Но, кажется, последняя выходка оказалась слишком смелой. Тогда – после похода до села – по возвращении домой Амалия едва стояла на ногах и чувствовала, как её знобило. Мамина смерть слишком выбила из колеи, чтобы правильно оценить состояние организма и вовремя понять: привычной простудой в этот раз не отделаться. Температура неделями оставалась высокой, кашель звучал всё хуже, становилось больно дышать. Стоит ли говорить, что пропитанный химией воздух мастерской здоровью на пользу тоже не шёл? Амалия убрала инструменты и вытерла руки тряпкой, пятна от которой уже не отстирывались. На сегодня с работой покончено. Мастерскую она покидала последняя – из-за слабости не удавалось держать прежний темп. Работать меньше не вариант – жалостью к себе не прокормишься. Рядом с мастерской находилась раздевалка. Там, стоя перед мутноватым зеркалом, разделённом надвое длинной трещиной, Амалия намотала шерстяной платок, кое-как убрала под него волосы и вздохнула, глянув на осунувшееся лицо. Про такое говорят обычно, что только глаза на нём и остались. Потухшие серые глаза. На пути к выходу застёгивая старенькую телогрейку, Амалия остановилась, поравнявшись с тускло освещённой издыхающей желтоватой лампочкой коморкой. Там сидела за столом и перебирала корреспонденцию Сесилия: она заменяла в Хелёне почтальона. Раз в неделю или по надобности она отправлялась в Келдкенстейн, чтобы забрать или отправить письма. Амалии это не нравилось. Подростковые годы давно прошли, их отношения стали… Терпимее. Вот только Сесилия не сдалась, и преследовало ощущение, что она читала письма. Хорошо, если только читала и ничего не дописывала: Сесилия хороша в подделывании почерка. Амалия решила зайти узнать, не пришли ли письма с фронта. Ей – не пришли. Тогда и стоять тут нечего, однако Сесилия остановила, обратившись: – Что-то ты совсем плохо выглядишь. «Это насколько же плохо, что даже ты беспокоишься?» – Много работала в последние дни. – Слушай, починить ведь немного осталось. Может, отдохнёшь? Никому не будет лучше, если ты надорвёшься и надолго сляжешь. – А на еду кто зарабатывать будет? Не могу я отдыхать. Оправлюсь – куда денусь? Сесилия поджала губы и наградила таким взглядом, что Амалия почти поверила в искренность беспокойства. Однако состояние не располагало к спорам, поэтому она просто пожала плечами и молча ушла. От ударившего по лицу резкого порыва ледяного ветра сбилось дыхание. И тут же снова скрутило в приступе кашля. Амалия сплюнула и сделала вид, что не заметила появившиеся на снегу красные пятнышки. Да, снег… Навалило его от души, а дороги как следует чистить некому. До дома недалеко, но уже через два-три метра появилась одышка. Ноги едва держали, двигаться дальше приходилось на чистом упрямстве и осознании: если сейчас упадёт – подняться не сможет, и помочь некому. Вот так шаг за шагом, постоянно останавливаясь, чтобы сделать передышку, она дотащилась до нужной калитки. Вот уж совсем немного осталось, а всё равно потребовалось остановится и отдышаться. Взгляд упал на сугроб, под которым скрывалась скамейка. Вспомнилось вдруг, как незадолго до войны был в Хелёне проездом некий фотограф и снял на этом самом месте. Что с ним теперь? Где альбом, хранящий память о спокойных днях, ныне кажущихся бесконечно далёкими? Амалия зашла в дом, кое-как разулась, чтобы снег не разносить, по темноте с трудом доплелась до кровати и рухнула, как сползший с плеча мешок картошки. Залежавшейся вялой картошки. Сил не было даже растопить печь. Дом… Родной дом стал таким холодным тихим и пустым. Теперь здесь нет даже мамы. А ведь она… Она умерла, будучи совсем одна. В таком же тёмном и холодном доме. Потому что Амалия оказалась слишком самонадеянной и попёрлась чёрт знает куда, когда вселенная всеми силами намекала остаться дома. Побыть с мамой в её последние минуты. Из головы в тот момент совсем вылетело, что перед уходом Амалия попросила соседку посидеть с мамой, а по возвращении именно та, встретив, сообщила горестную весть. Она вообще плохо помнила и тот день, и похороны: шок и плохое самочувствие наложились друг на друга, вышибли из реальности. Кажется, полностью вернуться в эту самую реальность так и не получилось. Амалия каждое утро заглядывала «к маме», но находила пустую кровать. Каждую ночь слышала её тихий кашель, слабое шевеление. Несколько минут Амалия пролежала лицом в кровать, потом смогла повернуться на бок. Сжалась, дрожа. Холодно. Даже в уличной одежде очень холодно. Тогда как на пододеяльнике осталось мокрое пятно от выступившего на лбу пота. Мутнеющий взгляд скользнул вдоль половиц и поднялся выше. Холодный свет луны едва проникал через небольшую щёлку, оставленную на затемнённом окне, и попадал прямо на стол. На небольшую немного небрежную стопку бумажек. Ни месяца не проходило без вестей о чьей-то смерти. Отца не стало год назад. Многие друзья и приятели тоже погибли. Похоронки в деревню приходили одна за другой. В один момент их стало так много, что Амалия начала вести список. Тех, с кем больше никогда не встретится. Тех, о ком остаётся только помнить. Каждый раз, аккуратно выводя новое имя и дату напротив, она чувствовала, как перо становится неподъёмно тяжёлым, и всё боялась, что однажды в этом списке окажется Берт. Хватит ли сил вписать и его? Останется ли смысл жить, если не останется никого? С каждой новой смертью Амалия словно теряла часть себя. Из-за этого становилось совестно. Всем сейчас плохо! Все теряют близких! Но именно она – принимающая всё близко к сердцу размазня. Да как себя ни кори, а не получалось иначе реагировать на смерть, не получалось к ней привыкнуть. От одной мысли о погибших проступили слёзы. Амалия спешно сморгнула их. Подавила всхлип. Ещё на столе лежало письмо, которое она так и не дописала. Всё не знала, как лучше о делах рассказать. Не хотелось беспокоить – Берту и без того тревог хватает, но и обманывать… Амалия всё надеялась, что станет лучше, и тогда она сможет отправить какую-нибудь хорошую весть. Теперь… Отправить бы хоть что-то. Утром перед работой нужно обязательно закончить письмо и передать Сесилии. К следующему придумает, что о делах скажет. Пока хватит и напоминания, что жива, ждёт. А ведь она обещала спеть. А ещё – надеть на свадьбу голубое ситцевое платье. Хотела узнать, на кого будет похож ребёнок. Хоть раз побывать в столице. А если повезёт – увидеть море. Можно даже северное. Хотела хоть и с запозданием, но всё-таки получить высшее образование. Хотела… Жить. Просто жить дальше. Грудь сдавило. Бросало то в жар, то в холод, а с раздирающим глотку кашлем тело словно покидали последние силы. И стало так нестерпимо одиноко, страшно в этой пустой, бездушной темноте. Амалия закрыла глаза, потеряв сознание. И больше не очнулась.

***

Лира закрыла лицо руками и почувствовала, что щёки мокрые от слёз. Сдавленный всхлип вырвался из груди. Ничего не могла с собой поделать: жалко Амалию и всё тут. Она бы всё равно не пережила ту зиму. До невероятного мал шанс, что покинула бы Хелён до бомбёжки. Разве что чудом, но чудесам места не нашлось. Кажется, сон оказался последней каплей, переполнившей чашу тревоги. Логическое мышление сдало позиции, и тараканы в голове, потеряв дирижёра, подняли бунт, требуя срочно вернуться в Небл, и неважно, как отреагируют родные на новость, что решила вдруг вот так сорваться и прямо сегодня уехать. Не покидало чувство, что если и дальше находиться в разлуке, обязательно что-нибудь случится. Что-то такое, после чего встреча станет невозможной. Потому что зима – совсем не их время. Потому что слишком много недобрых знаков. Потому что тревожность так сказала, и ничем её не переубедишь. Ещё и эти слова, сказанные на прощание. Зачем вообще было упоминать пение? Чтобы снова слово не сдержать? – Чего шмыгаешь? Заразилась что ли? – послышался голос Теодора. – Нет… Я в порядке… Хотя Лира пыталась звучать спокойно, похоже, не получилось: со стороны брата послышались шорох одеяла, тихий скрип кровати и шаги. По пути он включил свет, лишая последней надежды на возможность скрыть правду. – Ты плачешь? – спросил, так внимательно рассматривая лицо, что захотелось отвернуться. – Просто сон плохой… Ничего более. Тео сел на кровать. Лира всё же повернулась к стенке. Она не считала слёзы чем-то зазорным, но не перед младшим братом же! На плечо легла рука. Ничего не говоря, Тео медленно поглаживал её. И от ощущаемой в его действиях неловкости Лира все же не сдержала улыбки. Сколько бы брат ни бурчал, каким бы ни был неумелым в выражении нежных чувств, дорожат они друг другом взаимно. – Вот умеешь же милым быть! – Только в качестве исключения. – Тогда я в качестве исключения побуду нюней. Послышался тихий смешок, и широкая рука растрепала и без того пребывающие в беспорядке волосы. Конечно, ни о каком возвращении ко сну речи не шло. Немного успокоившись, Лира встала и пошла умываться, попутно придумывая объяснение для родителей. Так как проснулась рано, как раз успеет поговорить с ними до того, как на работу уйдут. «Ладно, глаза не слишком красные, – отметила, смотрясь в зеркало. – Если что, скажу, что от мыла. Амалия, вот что ты мне жить спокойно не даёшь? Честное слово, личную жизнь я бы и без тебя устроила». Холодная вода, расчёска и немного времени помогли вернуть себе вид человеческий, так что на кухню Лира зашла достаточно свежей и бодрой, а брат, который мог бы спалить правду, остался в комнате. Мама и папа удивились раннему пробуждению, но не слишком. Пригласили присоединиться к завтраку, пока запеканка тёплая. – Спасибо. – Лира села за стол, взяла вилку, да так и зависла. Ещё не поздно передумать. Неделей раньше вернётся или позже – неужели это правда может что-то изменить? Может. Порою судьба определяется одним днём. И хватит уже метаться. В конце концов, если опасно везде, лучше выбрать место, где легче найти защиту. В Клофхейне с этим хуже – тут разве что до «Глэстьяна» бежать или надеяться на случайную встречу. В Небелфлене сейчас постов много. И баров больше. А ещё есть кому позвонить. Если уж болеть удачливостью, то там. – Сегодня я возвращаюсь в Небл, – призналась наконец-то. Издав удивлённое «о», мама поставила на стол кружку, так и не донеся ту до рта. – Разве ты не на следующей неделе собиралась? – Ну… Да… – протянула неловко – нашлась актриса! – Я слишком поздно вспомнила, что вообще-то на понедельник договорилась встретиться с научницей, чтобы разобрать некоторые замечания. Знакомый как раз сегодня уезжает, так что я попросила подбросить. – Забывчивая моя, – покачала головой мама. – Когда уезжаете хоть? – В двенадцать. Рядом кашлянул папа, оценив «своевременность» оповещения и явно не без усилий сдержав ироничное «спасибо, что не оповестила уже в дороге». На это Лире оставалось с улыбкой развести руками. – Понятно. Тебе приготовить что-нибудь в дорогу? – Если есть время, заверни бутербродов. – Конечно, солнышко. Ты хоть не забудь оповестить, как доедешь. Лира кивнула и всё-таки приступила к еде. Вернувшись в комнату, первым делом оповестила ещё и брата, что угроза его покою исчезнет раньше запланированного, а после взяла телефон. За этот учебный год список контактов заметно пополнился вампирами… Относительно их полного отсутствия в прошлом. Хотя вот… Очень смело говорить о полном – кто знает, какова истинная сущность того или иного знакомого. Доброе утро. Я всё-таки решила тоже вернуться. Доброе. Тогда я подъеду к вашему дому. В ответ Лира отправила адрес, а после начала собираться. Тут главное вместе с вещами случайно не уложить в чемодан активно помогающих котов. Эти жопки пушистые, конечно, самые красивые, любимые и вот совсем-совсем оставлять не хочется, но чтобы иметь дома животных, там нужно чаще появляться. С другой стороны, с нынешней обстановкой надолго отлучаться не приходится. – Маф, отпусти свитер, – пробурчала Лира, вынимая кота, вместе с которым вынулась и прихваченная им кофта. – Да забирай его. Нам одного Марципана за глаза хватит, – откликнулся с кровати Тео, уворачиваясь от лезущего в рот хвоста упомянутого ранее кота. – Может, мне и тебя забрать? – Нет, спасибо. После поступления сам приеду. – Буду ждать возможности чаще с тобой видеться. Судя по протяжному вздоху, Тео ещё и с недовольным видом глаза закатил. А чего он хотел? Если Лира рядом, от неё не деться, хотя будет ли она рядом – ещё вопрос. Учёба закончится, так что жизнь вполне может занести в другое место. Особенно если куда-нибудь переедет Эдгар. Пока отношения и возможности позволяют, Лира совсем не против последовать за ним. Новые места – это интересно, а с друзьями постоянно за ручку не походишь. «Да и расстояние в наше время не приговор». Впрочем, в действительности Лира пока не задумывалась всерьёз об отъезде из Небла. Туда бы для начала приехать. Без форс-мажоров путь на машине тоже занимал около восьми часов. Высидеть столько же в поезде в разы легче – там хоть пройтись можно, а в машине… Хорошо, если хоть пару остановок сделают. Так как родители ушли, прощаться оставалось только с братом и котами. Но первый быстро вырвался из объятий, оправдываясь болезнью, а вторые просто не оценили порыв любви и принялись отбиваться. Вредины. Зато любимые. Внизу уже ждал Тьерри. Вышел из машины, чтобы помочь положить в багажник вещи. Заглянув через плечо, Лира вот совсем не удивилась, заметив чемоданчик, похожий на тот, в котором хранил патроны Эдгар. Где-то наверняка и пистолет лежит. Ладно, проводить время наедине с вооружёнными мужчинами уже не привыкать. – Вы как дорогу переносите? – Нормально, не укачивает. – Где выберете сесть? Лира заглянула в машину и убедилась, что задние сидения ничем не завалены. – Если можно, то сзади. Может быть, удастся прикорнуть. – Хорошо. Нужна будет остановка – говорите, не ждите. Мне останавливаться не нужно. – Обязательно. От излишней скромности не страдаю, не беспокойтесь. – Впрочем, вряд ли Тьерри в том сомневался, учитывая, что Лира в первую же встречу наскочила с просьбой подкинуть, если надумает вернуться. Помахав окну, за которым стоял брат, Лира села в машину. Впереди восемь часов скуки, попыток подремать и разболтать Тьерри. Интернет в дороге наверняка ловить будет через раз, так что на него надежды нет. Оставалось надеяться не стать под конец пути варёной картофелиной. И не полениться по возвращении кого надо оповестить. Впрочем… Об одном оповещении стоит как следует подумать.