Торжество остывшей крови

Кажется, стало холоднее. Лира торопливо застегнула куртку и натянула шапку. Желтоватый свет лампочки, висящей над дверью, казалось, усиливал темноту, а не разгонял. Слева вдоль стены стояла скамейка, и сидящий на ней Эдгар больше напоминал тень. Поникшую. – Как ты? – спросила Лира, подходя. – Сам не знаю, – откликнулся он тихо, безучастно наблюдая за медленно падающим снегом. – В смысле… Не как-то особенно плохо. Просто… Много вернулось… Всякого. Лира села рядом, но придвинуться вплотную не решилась. Не получалось отделаться от чувства вины. Без неё ничего бы не произошло. Говорят же, что счастье в неведении. Иногда так и есть. Стало бы кому-то хуже, не вернись воспоминания, касающиеся только двоих? Лире – нет. Эдгару… Если бы не спадающий блок, пожалуй, тоже. «Не особенно плохо, говоришь? Однако в каком нужно быть состоянии, чтобы несколько часов по холоду ходить в лесу, где умер? Далеко ли до того места? Успел ли туда дойти? О чём думал всё это время?» Скрещённые пальцы, сгорбленная спина, долгие глубокие вздохи и замедленная речь. Особенно или нет, но очевидно же, что плохо! И нет больше ни сил душевных, ни терпения оставлять с этой тяжестью наедине. Лира придвинулась, обхватила за руку и прижалась. Потёрлась щекой о холодный, припорошённый снегом рукав. Не отпустит. Ещё раз в эту темноту одного – не отпустит. – Для меня тогда всё было иначе. Я до самого конца не знал о смерти Амалии… Лира нервно сглотнула. Пришло время разобраться, да? Чтобы рана зажила, её нужно очистить. Это больно, однако необходимо. – Но… От неё же перестали приходить письма. Как раз до бомбёжки. Эдгар качнул головой. – Нет. Письма проходили всю войну. – Подожди. Как это возможно? – встрепенулась она. – Можешь рассказать, как всё выглядело с твоей стороны? Эм, то есть… Если тяжело, я не настаиваю! – добавила спешно, хотя и сама чувствовала: «не настаивать» поздно. – Лучше рассказать… Тем более тебе. Хотя ты – это ты, а от неё память и связь достались… Я всё-таки чувствую, что рассказать нужно. Чтобы отпустить это всё… И вину. «Твоя-то вина в чём?» – Но вслух Лира этого не сказала. Терпеливо ждала, давая Эдгару время собраться с мыслями. Он медлил. Лира почувствовала, как напряглась на короткий момент обнимаемая ею рука. Всё совсем не как в тот раз, когда она попросила рассказать о человеческом прошлом. Тогда Эдгар ответил быстро. Кратко. Будто и не о себе говорил. Будто давно отпустил прошлое. А сейчас слова давались с трудом, вскрывая запечатанную часть души. Так как воспоминания вернулись в том виде, в котором сохранились на момент смерти, самые давние успели размыться, в достаточной степени оставшись больше впечатлениями, чем событиями. Письма, как и упомянул ранее Эдгар, приходить не перестали. Именно той зимой случился долгий перерыв в переписке. Это волновало… Даже не так – пугало. Потому что он слышал о налёте… Хотя сейчас уже не мог сказать, знал ли тогда, что Хелён исчез. Да и важнее другое: спустя время, когда мысль о худшем уже вцепилась когтями в сердце, пришло письмо. На их направлении то было время особенно тяжёлых боёв, и ответ, получить который он уже не надеялся… Можно сказать, помог пережить тот кошмар. Не дал утонуть в царящем вокруг отчаянии. Очень важно понимать, ради чего именно сражаешься. Да, страна и люди… Но в момент, когда цепляться за жизнь приходится из последних сил, когда кажется, что всё потеряно, силы ищешь в мыслях о ком-то конкретном. Однако… С тех пор письма приходили реже. И что-то в них постепенно менялось. Ремберт списывал всё на тяжёлое время и долгую разлуку. Когда жизнь больше похожа на выживание, приоритеты меняются, а на тёплые чувства не остаётся сил. В подобных условиях такое нормально… Правда же? Когда наступит мир, потухший огонь можно разжечь заново. Главное, что Амалия жива. И он будет жить. Ради будущего. После окончания войны вернуться в родные края – в Келдкенстейн – получилось далеко не сразу, в том числе из-за полученных ближе к концу ран. Ремберту ещё и контракт предложили, однако он попросил время на принятие решения и уехал. Изначально планировал отказаться, ведь теперь можно вернуться к мирной жизни. Попытаться. Это сложно после нескольких лет сражений, но нужно. Чтобы всё-таки попытаться воплотить в жизнь совместные планы. Родной город встретил удручающим видом – восстанавливать его предстояло ещё долго, хотя памятные места это не вернёт. Удивительно, что остался цел дом, куда уже вернулся старший брат. Тогда семье сподручнее было держаться вместе, поэтому и Ремберт остался там же. Ещё в дороге он узнал: Хелёна больше нет… И понял, что не знает адреса Амалии – на письмах она указывала адрес почтового отделения. Предстояли поиски. И её, и просто знакомых. – Те немногие, кто пережил бомбёжку, разъехались кто куда. Из хелёновцев я смог встретить только Сесилию. Лира напряглась. Появление в истории этой особы не предвещало ничего хорошего. Ведь она до последнего не отпускала мысль отбить Берта. Сесилия сообщила, что Амалия уехала. Познакомилась с одним демобилизованным, сошлась, да вот и покинула вместе с ним Келд. Куда отправилась – не сказала. Чтобы искать не пытались. Только прощальную записку оставила. Её-то Сесилия и отдала Ремберту. В записке… Не было чего-то особенного. Холодные дежурные фразы. Мол, ничего у нас не сложится, давай каждый пойдёт своей дорогой, не ищи – у меня теперь другая жизнь, говорить нам не о чем, просто поставь точку, спасибо за всё, тоже найди кого-нибудь другого. – Сейчас, если оглянуться, это не кажется чем-то… Настолько серьёзным, но тогда… Тогда выбило. Слишком. Подливало масла в огонь… Хотя тут вернее сказать – заливало остатки огня то, что Сесилия охотно и с назойливым сочувствием описывала, как Амалия заводила новые отношения и как брезгливо морщилась от напоминаний, что сначала надо бы разорвать старые. Теперь-то понятно, что таким образом она пыталась всё-таки отхватить Берта себе. Никак решила, что от предательницы он откажется быстрее, чем от мёртвой. Ошиблась она. И рассказами своими не отпустить прошлые отношения помогала, а сильнее из колеи выбивала. После этого Ремберт осознал, что нет той мирной жизни, к которой он собирался вернуться. И в Келде оставаться не хотелось. Слишком тут всё напоминало, что жил он ради человека, который о нём уже и не думал. Так почему бы не принять предложение? Да, затея опасная, не сулящая долгой жизни, но для чего она ему теперь? У брата своя семья, ради них он в случае чего перенесёт ещё одну потерю. А Ремберт… Проживёт сколько сможет на пользу людям, да и умрёт однажды не впустую. Если повезёт. Не такой уж плохой план, когда другого нет. – Много где довелось побывать из-за работы. Везде я пытался узнать об Амалии. Но в то время… Тогда же много кто пропал. Много кому так и не довелось воссоединиться. А особенно сложно что-то узнать, когда и человека нет, и места захоронения… А единственный найденный свидетель смерти рассказывал совсем иное. И даже когда обратился, связь не появилась, значит, не было и взаимности. Впрочем, вскоре не стало и воспоминаний. – Ты же… Ты же теперь понимаешь, что связь есть? – уточнила Лира, смотря в глаза. – Да. Сложил имеющееся, пока ходил. Ветер то и дело начинал дуть в их сторону и заносить снег на веранду. Эдгар протянул вперёд свободную руку. Упавшие на ладонь снежинки будто вовсе не таяли. Лира поёжилась, прижалась крепче. Через одежду ничего не чувствовалось, но увиденное прекрасно давало понять, насколько успел остыть Эдгар. Её собственного тепла не хватит, чтобы это исправить. «А точно ли он способен чувствовать холод?» – Сейчас… – Эдгар опустил руку и стряхнул снег. – Хуже от того, что я посмел так думать об Амалии. Будто она способна пропасть, ничего внятного не сказав. Она бы рассказала, если бы правда с кем-то уехала. Хотя бы в новом письме, а не в переданной через другого записке. Рассказала бы сразу, как поняла, что выбрала другого. Она ж не из тех, кто с такими новостями тянет. Я же понимал, но… – Вздох. Он склонил голову на бок и коснулся Лириной. – Может, больше хотел верить, что она жива? «Верить в смерть или верить в предательство… Даже не знаю, что выбрала бы». Возможно, самую глубокую рану оставила ложная надежда. Сначала она помогла дойти до конца, но потом отравила. Не давала признать правду, потому что это означало «похоронить» во второй раз. Получить второй удар по чудом затянувшейся ране. Отчего-то совсем не хотелось уточнять, что было бы, узнай Эдгар о смерти своевременно. По тому, с каким выражением он говорил о тех особенно тяжёлых днях, ответ напрашивался сам собой: они бы тут не сидели. Потому что некому было бы сидеть. Лира не знала, стоит ли поблагодарить Сесилию за то, что своей ложью она позволила дожить до победы, или проклясть за то, что потом нанесла глубокую медленно убивающую рану, которая разъедала волю к жизни и не давала оправиться, выпутаться из сетей прошлого и пойти дальше. Не знала… Да и неважно это. Всё случилось так, как случилось. – Не кори себя. Да, не об отношениях, но всё же Амалия до самого конца умалчивала о кое-чём важном: о своей болезни. Она ведь не во время налёта умерла. Она, можно сказать, всю войну больная ходила. Не рассказывала, чтобы тревог не добавлять. В последнюю ночь она думала, что утром обязательно допишет письмо. Только утро для неё не настало, а письмо, похоже, дописала Сесилия. Она почтальоном работала и, как подозревала Амалия, читала ваши письма. Поэтому и смогла поддерживать переписку. Лира нахмурилась, пытаясь сопоставить даты, которые помнила очень примерно. Она не настолько углублялась в историю, а во снах не всегда встречалось чёткое обозначение времени действия. – Сесилия и выжила потому, скорее всего, что повезла письма в Келд. Если налёт случился вскоре после смерти, понятно, почему она смогла вертеть историей, как хочет. Другие выжившее наверняка уехали раньше, так что не знали о смерти. Я это всё к чему… Ты мог сколько угодно верить в порядочность Амалии, но если бы Сесилия продолжили гнуть свою линию, а она продолжила бы, смог бы ты при отсутствии доказательств продолжаться отрицать её вариант? Мне кажется, в такой ситуации всё равно проросли бы сомнения. Было бы в целом легче? Нет? Сказалось бы всё равно после смерти якобы отсутствие связи? Мы уже не узнаем. Но ты себя не вини. Обстоятельства так сложились, что в моменте вряд ли бы получилось пойти по совсем другому пути. «И не факт, что этот другой путь оказался бы лучше. Амалия была для тебя действительно важна, раз ты продолжал искать её. Но что если поиски поддерживали жизнь? Кажется, узнав о смерти, ты бы точно так же выбрал службу, потому что не стало той мирной жизни, к которой собирался вернуться. Умер бы ты раньше, если бы вера в возможную встречу не заставляла жить?» Сложно и бессмысленно перебирать всевозможные «бы». Лира отпустила руку, чтобы вместо неё обнять самого Эдгара. Однако оказалась пересажена на колени и прижата к груди. И она обвила руками шею, запустила замерзающие пальцы в сильнее обычного растрёпанные ветром волосы. Ни одно признание не скажет так много, как момент слабости, разделённый на двоих. Хотелось бы посидеть так подольше, вот только Лира всё ещё прекрасно чувствовала холод, а Эдгар об это помнил, поэтому первый предложил вернуться в дом. Настойчиво предложил, несмотря на заверения, что можно ещё немного побыть снаружи. Потому что заверяло упрямство, тогда как здравый смысл не смог бы отрицать, что она начала мёрзнуть. Час был поздний, особенно с учётом времени на дорогу и раннего подъёма, из-за которого Лира уже носом поклёвывала, поэтому на ночь решили остаться у Мортимера. Чтобы не утруждать его, она завалилась спать к Адели – делить одну кровать им не впервой, лишь бы места хватило. А вот Эдгара Мортимер пригласил на ещё один разговор.

***

Они снова сидели на кухне. Мортимер сначала поинтересовался самочувствием, потом – хочет ли Эдгар сохранить то, что узнал, или предпочтёт избавиться: теперь уже окончательно. Нет, избавляться не желал, особенно собрав полную картину. – В таком случае мне нужно кое-что тебе вернуть, – сказал Мортимер и ушёл наверх. Есть что-то кроме воспоминаний? Эдгар проводил его взглядом, пока не представляя, но постепенно догадываясь, чего ждать. На душе продолжала скрести тоска. С чего бы? События давно минувший дней, с тех пор, считай, ещё одна жизнь пройти успела. Многое изменилось. Снаружи – водоворот событий схватил и словно в другой мир унёс, внутри – остыло, покрылось чёрствой коркой. В прошлом была другая жизнь другого человека, – уже исчезнувшего – его переживания не должны захватывать так сильно. Не должны. Но смогли. Или всё-таки не другой? Или всё-таки не исчез? Вернулся Мортимер со старой, но крепкой перевязанной ровницей картонной коробкой, которую поставил на стол напротив Эдгара и пояснил, пока тот развязывал верёвку: – Чтобы новая память не конфликтовала с действительностью, я забрал вещи, которые были слишком тесно связаны с Амалией, и их наличие не получалось органично обосновать ложью. Не так уж много… Я не знал, пригодятся ли они когда-то, но всё равно хранил. Теперь тебе решать, как поступить с ними. В основном в коробке хранились фотографии и письма. Много. От самых первых до фальшивых. Удивительно, с каким старанием Мортимер подошёл к делу, ведь некоторые вещи остались у брата в Келдкенстейне. У брата, для которого Ремберт умер, а значит не вернулся бы домой, не наткнулся бы на противоречащие новой памяти следы прошлого. Их явно забрали не из-за возможного конфликта, а чтобы сохранить. И отдать, если случится чудо. Чудо, в которое, если честно, верилось с трудом, но верить очень хотелось. Эдгар развернул пожелтевшее письмо. Одно из первых, а потому особенно мятое, и бумага казалась сотканной из пыли тряпочкой. Крупные старательно выведенные скачущие буквы, множество чернильных пятен и ошибок, так свойственных вчерашней первоклашке… И рассказ Амалии о начале нового учебного года. Деревенская школа сильно отличалась от городской, поэтому Берту поначалу казалось, что Амалия выдумывает всё, а потом стало очень интересно читать, как он там по-другому бывает. Почти по-семейному. Иногда нет-нет, да и проскальзывала мысль попросить родителей так и оставить у бабушки, но останавливало вовремя возвращающееся понимание: не готов он всё время в деревне жить. Следующим Эдгар достал небольшой фотоальбом, который когда-то давно решил оставить у брата. Там не только снимки с Амалией лежали. Отец – тот, кто и «принёс» в их семью фотографии – решил однажды, что каждому нужен свой альбом, желал отдельно запечатлеть историю всех членов семьи. Это был альбом Берта. Не только с «историей», но и с первыми самостоятельно сделанными и проявленными снимками. Даже размазанными и засвеченными. – С ним пришлось подумать: забрать или оставить, – сказал Мортимер, кивнув на альбом. – Справедливо было бы оставить у семьи, только часть фотографий забрать, всё-таки для них это память… Но у вас для памяти много чего сохранилось. Для будущих поколений хватит. А конкретно этот альбом для тебя поважнее будет, чем для них. – Хочешь сказать, вернул бы его, даже не возвращая память? – Давно подумываю об этом. Тут же в чём проблема главная: ты часто переезжаешь, а значит, чем меньше вещей – тем лучше. Да и… Просто время не самое подходящее. – Мортимер сделал паузу, подпёр голову рукой и задумчиво посмотрел на часы. – Ты же помнишь про три критические точки обращённого? – Кризис обращения, кризис потери и кризис усталости, – перечислил Эдгар, кивнув. – Да. И если правило первой – как можно чётче дать понять обращённому, что он больше не человек или кем там раньше был. Приучить к новой жизни, подружить с новой нормой. Правило второй точки – оторвать от прошлого. Во время второго кризиса, когда теряешь последние следы своего времени, особенно сильно цепляешься за оставшееся. Это мешает двигаться дальше. Даже тем, кто, казалось, уже со всём смирился, всё принял. Многие думают, что обращённые в основном отсеваются на первой точке, – вздох, – знали бы они, скольких на самом деле унесла вторая. И скольких привела в Гехёген. О Гехёгене доводилось слышать, но бывать там – ни разу. Это небольшой закрытый город где-то в глуши Фогенрива, отмеченный только на картах ночной службы. Время там не шло, застыв в различных давно ушедших эпохах. Туда оправляли вампиров и других нелюдей, сломанных ментально и потому не способных жить в настоящем. Они могли существовать только в иллюзии несуществующего мира. По-своему счастливые, но… Для стороннего наблюдателя зрелище грустное и жалкое. Будучи в здравом уме, попасть в Гехёген сложно. Работников туда отбирают строго, ведь они должны не только уметь поддерживать своеобразную атмосферу, но и иметь достаточную ментальную стойкость. В остальном же – сложно получить даже разрешение для короткого визита, чтобы навестить друга, родственника. Мортимеру разрешали, но возвращался он обычно подавленным. Оставалось только гадать, сколько там угасало его друзей и учеников. – А сейчас время подходящее? – Не самое, но если возвращать, то либо с воспоминаниями, либо совсем нескоро. Я выбрал понадеяться на лучшее, – честно признался Мортимер. Эдгар кивнул – что он тут скажет, если и сам не мог утверждать пока, как вторую точку пройдёт? – и продолжил листать альбом. Соседский кот с подбитым глазом. Рассвет над рекой. Амалия в новом сарафане, бегающая по лугу. Качели на дереве. Бабушка на кухне. А вот, вероятно, она же сняла, как Амалия и Берт задремали в саду после долгой охоты на жуков. На миг он будто снова оказался там: в мире прошлого, где пахло травой и бабушкиным печеньем, где звенел смех и мерцали на солнце брызги холодной колодезной воды, где ещё все живы, а будущее видится ясным. Эдгар закрыл альбом. Там осталось много пустых страниц. Последнее фото было сделано на вокзале перед войной и словно стало концом истории для Ремберта, хотя ему предстояло прожить ещё тринадцать лет. В этом промежутке не нашлось ничего, что по-настоящему хотелось бы сохранить. – Что собираешься делать дальше? – поинтересовался Мортимер. – Жить, а что ещё? – пожал плечами Эдгар. – Со временем всё уляжется. Теперь я хотя бы знаю правду… Не знаю, лучше от этого или нет. В прошлом она повлияла бы сильнее. Сейчас… Даже с заблуждениями пришлось бы смириться и отпустить. Прошлое в прошлом. Жизнь давно ушла вперёд, а мне нужно идти с ней. К тем, кто есть здесь и сейчас. Чем ностальгировать, лучше позаботиться о настоящем, создать новые воспоминания с новыми людьми. Однако это не значит, что он собирается игнорировать существование былого. Эдгар попытался разгладить угол у фотографии, на которой Амалия красовалась полученным в подарок ожерельем. Как и раньше – безуспешно. – Но я бы хотел кое-что сделать для прошлого. Знаю, силами людей кладбище Хелёна отчасти восстановили. О ком знали, помнили, тем заново памятники поставили. Но об Амалии помнила только… – Эдгар замолчал. Не хотелось лишний раз упоминать Сесилию. – Неважно. Она бы восстанавливать не стала. Хотя, может, и нечего было… Поэтому, хоть и с запозданием, хочу установить надгробие. – Втайне поставишь или Лире расскажешь? – Расскажу, конечно. Нечего от неё тут скрывать. Прислушаюсь, если решит принять участие в выборе. Либо не буду лишний раз тему поднимать, если о том попросит. – Повезло вам друг с другом. Не зря связь появилась. – Мортимер улыбнулся, смотря Эдгару в глаза. А потом вдруг посерьёзнел. – Надеюсь, эта информация тебе никогда не пригодится, но вот что мне одна ворона нашептала…